Локомотив привез около семисот линейных солдат и больше оружия, проволоки и бетона, чем можно использовать за всю жизнь. На нем все еще оставались шрамы от той аварии на болотах – я их не видел, но он был в милю длиной, местами слегка помятый и пыльный, а дальняя часть Вестибюля скрывалась в тени. Он неподвижно стоял, окутанный паром, извергая из себя бесконечный молчаливый поток солдат.

Мой адъютант подал сигнал, означавший, что мне следует произнести речь, так что я выпрямился и направился к Локомотиву, взобравшись на импровизированные подмостки, так что оказался с ним рядом, почти на той же высоте.

У Локомотива не было лица, только огромная маска из черного металла. Не знаю, знал ли он, кто я.

Я откашлялся и забыл, что должен говорить.

Локомотив был неподвижен как скала. От него исходили волны жара.

– Джентльмены Джаспера, – начал я.

Поскольку мне так и не удалось ничего зачитать по бумажке, я мог бы рассказать им, что собирался произнести отступническую речь, от которой у моего адъютанта запотели бы очки и в которой я заявил бы Локомотиву, что он такое, а именно чудовище, кошмар из темных веков, которому нет места в лучшем будущем, – речь, после которой моим хозяевам осталось бы только меня убрать.

Может, я так бы и сделал. Кто знает?

Я глубоко вздохнул, отвернулся от толпы, повернувшись лицом к Локомотиву, и произнес:

– Что ж…

Меня прервал звук выстрела, а затем я почувствовал боль.

Думаю, именно благодаря тому, что я вовремя повернулся, стрелявший из толпы попал мне только в плечо, а не в сердце. Больно было все равно до ужаса, и я как подкошенный рухнул на подмостки, не сразу поняв, что произошло.

Я долго лежал на спине. Потом подполз к краю подмостков, перегнулся через него и бросил взгляд на толпу, в центре которой завязалась драка. Множество одетых в серое и черное людей сцепились не на жизнь, а на смерть. Слышались крики, раздавались выстрелы, было непонятно, кто на чьей стороне. Все смешалось. Время от времени кто-то из дерущихся падал, и вокруг бедняги образовывалась пустота, но вскоре она снова заполнялась людьми. С раскалывающейся от боли головой и истекая кровью, я не мог отличить линейных в форме от джасперских фабричных рабочих.

Минуту-другую спустя Локомотив неожиданно задвигался без всякого предупреждения, если не считать жуткого скрежета, и начал выпускать столбы пара. Похоже было, что все это время он думал о чем-то другом, но теперь с глухим звуком вернулся в свое тело, как человек, севший в автомобиль. Локомотив потом сжался, растянулся и начал задом выезжать из вестибюля. Подмостки закачались от резкого движения, пол подо мной наклонился, затрещали подпорки и загремели шурупы, и я, держась за раненое плечо, покатился прочь от толпы и прямо вниз, лишь в последний момент успев обхватить здоровой рукой одну из шатких железных подпорок.