— Да, друг мой, понимаю. Стало быть, ты к ярлу Бардену направляешься? Раз он в спячке, то пока будешь заниматься хозяйством?

— Верно ты все понял, Филипп, верно. Барден в последние годы подсдал. Он давно просил меня, чтобы я вернулся, боялся спускающихся с гор старших вервольфов. Те отчего-то осмелели, начали плодиться, что крысы. Вот он и обижался, что я не подсобляю, а я все к теплу тяготел и не соглашался. Не по нраву мне голые скалы, чернота ущелий да всего лишь три месяца оттепели. Мне речушки нравятся, Филипп, живые, веселые, и чтоб зелень шелестела… Да не сосны, а светлые ясеньки… И чтоб птицы пели меж ветвей. Оно-то с годами начинаешь ценить это умиротворение, и слеза прошибает уже не от горы трупов, а от такого спокойствия.

И Ольстер миролюбиво, но басовито расхохотался, а щеки его порозовели и стали походить на два больших яблока. Затем он прищурился и продолжил:

— Что-то я увлекся, о себе да о себе. Так что тебя привело? На тебе грязи, как на моих обозах, глотнувших по борта. А сам-то ты, Филипп, выглядишь отвратно, будто не на коне скакал, а конь на тебе. Да, стало быть, дела мировые!

И Филипп рассказал все Ольстеру: и про демона, и про разговор с Горроном де Донталем, и про странную череду событий. Весомых доказательств у него не было, лишь догадки. В противном случае не пришлось бы сейчас объезжать всех друзей, но граф надеялся, что родственник Бардена окажется куда рассудительнее самого ярла. И Ольстер слушал и хмыкал себе в пышную всклокоченную бороду. Иногда он кидал задумчивые взгляды на обозы, а один раз слез с кобылы и помог вытащить осевшую в лужу подводу. Наконец Ольстер осторожно заметил:

— Да, дружище, соглашусь! Череда событий и правда престранная. Уж не нам ли, виды повидавшим, не знать, что такие случайности никак не случайности. Она явно продает дар на сторону, Филипп!

— Ольстер, боюсь, здесь не простая продажа дара.

— Отчего же? Я имел опыт общения с южанами, и, поверь мне, там есть баснословно богатые люди и демоны, которые не откажутся от покупки бессмертия.

— Нет. По словам Горрона, Мариэльд слишком богата, чтобы отягощать себя такими сложными манипуляциями для столь малой для нее выгоды.

— И сколько же составляет ее годовой доход?

— Больше полумиллиона в даренах.

— О-хо-хо! — искренне удивился Ольстер. — Выгодные земли она заняла в свое время с мужем. Хорошо же она зарабатывает на купцах, которые экономят на найговской грамоте. Но это же Мариэльд де Лилле Адан, что ты хочешь… Однако мне теперь понятна причина, почему Барден пригласил меня последить за его краем и ушел в спячку: чтобы переждать бурю. И я отчасти разделяю его мнение. Ты же знаешь, что… — Ольстер понизил голос, — воспоминания молодости всегда самые яркие. Я до сих пор помню, Филипп, свою жалкую лачугу на краю отвесной скалы у Пчелиного горба. Помню, как она пахла ветрами, корой, тлеющими дровами. Помню, как рубил дрова и носил вязанку на левом плече, как перекашивалась рубаха, укрывалась древесной трухой. А ты, Филипп, ты помнишь свою молодость?