– Нет, нет. Это гости пили кровь Софи. А она – уже потом, в городе.
Эймерик встал как вкопанный.
– Я правильно понял? Гости Найраков, богачи Кастра, пили кровь этого чудовища?
– Да. Разрезали вену и пили.
– А вы, монахи? – голос инквизитора стал хриплым. – Тоже?
– Да, – зарыдал юноша.
По залу прокатился ропот изумления. Даже сеньор де Берхавель перестал писать и вытер лоб рукой.
Эймерик старался скрыть волнение, но лицо его побледнело.
– Зачем вы это делали?
– У Софи зараженная кровь. Если ее не выпускать, она умрет. Так говорил сеньор Пикье.
– Значит, вы пили ее кровь, а она – ту, которую собирали рутьеры. Вы давали ей здоровую кровь вместо зараженной.
– Да.
Повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь рыданиями юноши.
– Я не могу понять, – наконец сказал Эймерик. – Почему вы хотели сохранить жизнь Софи?
– Дело не в этом.
– А в чем?
– Софи нас не волнует. – Монах чуть приподнял голову. Все его тело дрожало. – Мы хотели, чтобы ее больная кровь заменила нашу.
– Но зачем?
– Сеньор Пикье говорил, что так мы оскверним кровь наших потомков, а они – своих. Когда-нибудь Красная смерть, которая течет в жилах людей, уничтожит все человечество. И с царством материи будет покончено, – Гвискар впервые осмелился поднять на инквизитора лихорадочно блестевшие глаза. – В тот день царству Иалдабаота придет конец. Навсегда. Человек, заключенный в темнице собственного тела, избавится от него, и сможет воссоединиться с духом, царствующим на небесах.
– Боже мой, – изумленно пробормотал д’Арманьяк. – Это чудовищно!
Волнение Эймерика сменилось болезненным отвращением, словно он прикоснулся к какой-то липкой мерзости.
– Это не просто чудовищно! Это работа дьявола! Это самое ужасное богохульство, которое когда-либо слышал Создатель, – он наклонился, схватил юношу за волосы и приподнял его голову. Тот застонал. – Ты понимаешь, какое преступление совершил? Ты весь в крови, твоя душа испачкана кровью!
– Мы никогда никого не убивали, – запротестовал монах, видимо еще сохранивший крупицу прежней дерзости.
– Правда? А как же крестьяне, истекающие кровью в руках наемников, которых послала ваша секта? – Эймерик вспомнил шесть бледных тел в хижине на Черных горах, в начале спуска в этот ад.
– Они материальные люди. Их убивать не грех.
– Что это значит? – спросил отец Корона, все больше удивляясь.
Эймерик отпустил голову монаха и выпрямился.
– Наассены делили людей на ангельских, то есть духовных, и материальных. Считали последних простыми телами, не тронутыми Божественной росой, – он повернулся к сеньору д’Арманьяку. – Я закончил. Возвращаю вам этого несчастного.
– Он будет на вашем костре, – мрачно пообещал наместник.
– Нет, это слишком достойная смерть для него. Не хочу вмешиваться в ваши решения, но если презренный еретик истечет кровью в руках вашего палача, это станет справедливым наказанием за его вину.
– Очень мудро, – ухмыльнулся сеньор д’Арманьяк. Потом кивнул солдатам. – Отведите пленника в камеру. Пусть мастер Бернар ждет моих распоряжений.
После того как охранники и тюремщик вышли из комнаты, таща за ноги измученного монаха, Эймерик подошел к нотариусу.
– Вы дописали протокол?
– Да, – ответил сеньор де Берхавель. – Но нет заключения.
– Неважно. Запечатайте, как есть, и отдайте посыльному. Надо, чтобы отец де Санси получил его как можно скорее.
– Будет сделано, магистр, – нотариус собрал бумаги и направился к двери.
– К вам, сеньор, у меня тоже есть просьба, – повернулся Эймерик к наместнику. – Мне нужны дрова, масло, ветки и все остальное для аутодафе.
– Но ведь граф де Монфор обещал вам предоставить необходимое, – заметил отец Корона.
– Да, но этого недостаточно. Костер будет огромным. Потребуется очень много дров. И свежесрубленных тоже.
– Зачем вам сырые дрова?
– Так надо.
– Сделаю все, что в моих силах, – сеньор д’Арманьяк поднялся на ноги. – Но предупреждаю, придется дорого заплатить.
– Имущество осужденных покроет ваши расходы. В убытке не останетесь, можете не сомневаться. И еще…
– Слушаю.
– Я хочу, чтобы свидетелями казни стали все жители Кастра. Поэтому прошу издать приказ, который обязывает всех горожан старше девяти лет явиться в монастырь Святого Бенедикта Нурсийского во вторник утром. Кто не придет, будет признан виновным в ереси и предан суду.
– Хорошо, падре. Но не кажется ли вам, что вторник – немного рановато?
– Думаю, что вы справитесь. И если выполните мои распоряжения, то помимо вознаграждения я обещаю забыть о смерти одного доминиканца, которую должен бы расследовать.
Сеньор д’Арманьяк вздрогнул, но тут же взял себя в руки.
– Во вторник у вас будет все, что нужно. Я сейчас же издам приказ, – он слегка поклонился.
– Благодарю вас, сеньор.
Эймерик с усмешкой проводил наместника взглядом. Потом посмотрел на отца Корону.
– Ну, что думаете? Я говорю о допросе.
– Даже поверить не могу, – покачал головой доминиканец. – Придумать план по осквернению крови всего человечества, поколение за поколением, до его полного исчезновения! Это же безумие! Да разве такое можно осуществить?
– Не знаю, можно или нет, однако подобная мысль довольно хорошо вписывается в логику извращенных религиозных убеждений, охвативших город. Идемте. Я расскажу вам обо всем по дороге.
При виде инквизиторов люди на площади, болтавшие между собой в тени, замолкали и бросали на монахов косые взгляды. Однако никто не проявлял враждебности – наоборот, стоящие поблизости почтительно здоровались и снимали шапки.
Эймерик не удостоил лавочников даже взгляда.
– Вы, наверное, сами замечали, как часто религиозные убеждения подспудно выражают чаяния разных слоев общества, – сказал он идущему рядом отцу Короне. – Здесь, в Кастре, сначала чума, а потом война стали причиной того, что у жителей зародилось особенное стремление – избавиться от столь хрупких смертных останков и навсегда избежать страха и страданий. На этой благодатной почве и распространились учения, проповедывающие умерщвление или истязание плоти как искупление, которое позволит окончательно избавиться от телесных мук. Однако у каждого сословия сформировались свои религиозные убеждения. Красильщики и бедные ремесленники обратились к катаризму, однако состоятельные горожане не могли довольствоваться таким примитивным вероисповеданием. Тогда Пикье увлек их собственной гностической теорией, достаточно сложной, причудливой и притягательной. И они ее приняли.
– Но его учение чудовищно!
– Зато удовлетворяет сословие, которое, презирая тех, кто ниже, всегда завидовало тем, кто выше. Предметом зависти к дворянству, помимо всего прочего, могут считаться свобода поведения и, скажем так, определенный вкус к извращениям. Их и позаимствовал Пикье из двух разных ересей, соединив в придуманной им вере. Поэтому местные толстосумы без колебаний отправили детей в монастырь на Сидобре. А если кто-то и не хотел, то подчинился, чтобы не стать изгоем.
– Неужели никто из жителей Кастра не уберегся от ереси?
– Крестьяне, – подумав, сказал Эймерик. – Но они живут не в Кастре.
Тем временем инквизиторы пришли к таверне, возле которой днем и ночью дежурили солдаты д’Арманьяка. Эймерик обратился к старшему – тот, сидя на земле, играл со своими людьми в кости.
– Ко мне никто не приходил?
– Нет, падре, – он вскочил на ноги.
– Идите. Сегодня вы мне больше не понадобитесь.
Солдаты собрали кости и ушли. Эймерик посмотрел, не направляется ли кто из прохожих в сторону таверны.
– Уже, наверно, Шестой час? – спросил он отца Корону.
– Скоро пробьет.
– Тогда человек, которого я жду, вот-вот появится. Если, конечно, он согласился прийти.
В таверне хлопотала Эмерсенда, очевидно, считавшая, что период ее заточения на кухне истек. Эймерик совершенно о ней забыл, не стал упрекать в нарушении приказа, а просто спросил:
– Что нового?
– Ничего. Правда, я тут кое-что вспомнила…
– Потом. А сейчас принеси лимонада, если есть, и займись своими делами.
Эймерик и отец Корона сели за стол; Эмерсенда поставила перед ними кувшин, в котором плавала лимонная кожура. Ожидание затянулось, а между тем чудовищная жара забралась даже в это полутемное помещение. Как только колокола пробили Шестой час, в дверях появилась тень.
Вошедший оказался тем самым юношей, который кричал «Да здравствуют
На этот раз Эймерик смог рассмотреть парня получше. Тот выглядел лет на двадцать пять, даже меньше. Одет был не как подмастерье, а в простую черную тунику, подпоясанную обычной веревкой. На лице с резкими чертами лежала печать строгости. Почти наверняка он был Совершенным, то есть катаром, который отказался от всех плотских желаний и вел крайне аскетичный образ жизни.
Юноша подошел к инквизиторам, однако садиться не стал.
– Не знаю, зачем вы меня позвали, но думаю, это ловушка, – решительно начал он. – Мы с вами враги.
– Разумеется, – холодно ответил Эймерик. – Надеюсь, рано или поздно я увижу тебя на костре вместе с дружками. Но теперь у нас появился общий враг.
– И кто же? Мой враг – это вы.
– Не только я. Ты прекрасно знаешь, что в Кастре есть и другая секта, чем-то похожая на вашу. Однако эти люди вас презирают. Я имею в виду наассенов.