Когда в живых осталось шесть или семь человек, не считая охранников, Марселин Джонс выпила яд. Замерла на несколько секунд, глядя на мужа, и упала на колени. Потом пришла очередь дряхлой старушки, которая помогала раздавать стаканчики после того, как яд приняла Мария Кацарис.
– Мать, – монотонно повторял Джонс. – Мать, мать, мать, мать, мать.
В этот момент к нему подошел один из охранников, приставил пистолет к виску и выстрелил.
Остававшиеся в живых верующие закричали. Одни бросились бежать в джунгли, провожаемые выстрелами в спину. Другие, парализованные ужасом, получили пулю в затылок.
– Кто-то должен был это сделать, – пробормотал охранник, озадаченно глядя вслед беглецам.
– Надо их догнать, – сказал его напарник, поднимая винтовку. – Доктор Мурелес четко приказал. Живым из Джонстауна не должен уйти никто.
– В джунглях мы их ни за что не найдем, – пожал плечами первый охранник, крепкий мужчина, видимо, начальник. – Все равно они там сгинут. Вокруг на десятки километров только лианы да зыбучие пески. Пойдем отсюда.
– Сколько? – от гнева губы Ликурга Пинкса побелели. Он вцепился в подлокотник кресла дрожащей рукой и снова воскликнул: – Сколько?
– Да не так уж и много, мистер Пинкс, – сокрушенно признался Бишоп. – Человек десять, возможно, меньше.
– Десять? Я же приказывал – чтобы ни одного! – Пинкс испепелил Мурелеса презрительным взглядом. – Разве нет, кретин?
– Мы не виноваты, – пролепетал тот. Мурелес боялся Пинкса и ничего не мог с собой поделать. – Одна женщина, Гиацинт Прас, оказалась слишком стара и больна, чтобы присоединиться к остальным. Она осталась в деревне и ничего не видела. Пятерым или шестерым удалось скрыться в джунглях. Никому бы не…
– Мурелес, вы врач, – голос Пинкса вдруг стал спокоен и холоден, как лед. – Что может произойти, если аденовирус с модифицированной ДНК распространится по США?
– Это предположение, которое требует…
– Отвечайте. Что может произойти?
– Я предпочитаю об этом не думать, – ответил Мурелес, опустив голову.
– Тогда я сам скажу. Через десять-пятнадцать лет семьдесят процентов жителей США будут носителями гемоглобина S. И я говорю не о неграх. А о белых, желтых, красных, всех остальных. О вас и обо мне.
Бишоп наконец рискнул поднять глаза на Пинкса.
– Какие будут приказания?
– Приказания? Приказать я могу, а что толку? Во-первых, убить всех выживших в Джонстауне. Во-вторых, если вдруг кто-то из них останется в живых, использовать все наше влияние и скрыть тот факт, что Америка находится на грани генетической катастрофы. Благодаря двум сидящим здесь идиотам.
– Ну, второе вполне реально, – слабо улыбнулся Мурелес, – если вдруг не получится первое. Ведь серповидноклеточная анемия считается побежденной, и в крови белого человека ее никто не будет искать.
– Достаточно одной нелепой случайности, – тихо пробурчал Пинкс, глядя убийственным взглядом на Мурелеса. – Одной проклятой нелепой случайности, и вся правда выплывет наружу. Молитесь, чтобы этого не произошло.
12. Темница ветра
12. Темница ветра
Еще не пробил Первый час, а уже стало понятно, что воскресенье будет самым жарким днем из всех, что Эймерик провел в Кастре. Воздух наполняли миазмы сточных вод вместе с отвратительной вонью из красильных мастерских, хотя те были еще закрыты. Как в лазарете, где под грязными одеялами лежат потные тела, съедаемые болезнью.
Все это действовало Эймерику на нервы, поэтому он прибавил шаг, оставив позади дом сеньора д’Арманьяка и направляясь в сторону церкви, стоявшей за дворцом епископа. Туда же неспешно шли несколько женщин, одетых в черное, – до мессы было еще долго.
Эймерик не сомневался, что осужденный на публичное покаяние ремесленник придет пораньше, пока на улицах мало людей. Так и оказалось. Мужчина в льняном балахоне до пят, с головой, посыпанной пеплом, осторожно пробирался к церкви, прижимаясь к стенам домов, в надежде, что его никто не заметит.
Инквизитор улыбнулся. Он знал, что ремесленник не посмеет ослушаться. Даже в городе еретиков вроде Кастра отлучение от Церкви – слишком тяжкий груз для любого, кто не хочет уезжать. А у красильщика здесь наверняка была не только работа, но и семья.
Эймерик догнал его возле строгих, без всякого орнамента, контрфорсов правой стороны фасада. Почувствовав, что кто-то положил руку ему на плечо, красильщик вздрогнул. А когда увидел инквизитора, лицо его приобрело землистый оттенок.
– Я пришел, как вы велели, – нехотя выдавил он.
– Нисколько не сомневался, – Эймерик старался выглядеть суровым, но справедливым. – Скажи, ты хочешь избавиться от этого унижения?
– Говорите, я слушаю, – ответил ремесленник тоном человека, не привыкшего упускать свою выгоду.
– Мне известно, что среди вас, красильщиков, большинство – катары. Не отрицай, я знаю, о чем говорю. Можешь устроить мне встречу с одним из них?
– С кем?
– С самым авторитетным, тем, кто общается с Совершенными Сидобре. Думаю, такой есть. Называют его
– Он не согласится, даже не надейтесь, – хмыкнул ремесленник, не думая, что таким образом подтверждает свою связь с еретиками.
– Но я хочу встретиться с ним не как инквизитор. Просто поговорить о деле, как мужчина с мужчиной.
– Почему он должен вам верить?
–
– Нет, нет, он и слушать меня не станет, – немного подумав, красильщик решительно покачал головой.
– Не торопись с ответом, – Эймерик сверкнул глазами. – Я ведь могу сделать все что угодно. Отобрать твое имущество, посадить в тюрьму твою семью или подвергать тебя публичному бичеванию каждое воскресенье. Полномочия инквизитора безграничны.
– Хорошо, я попытаюсь, – красильщик вгляделся в безжалостное лицо инквизитора и опустил глаза. – А мне что за это будет?
– Получишь мое прощение, – усмехнулся Эймерик. – Мало тебе?
– Ладно, – после недолгого колебания согласился ремесленник, – я постараюсь. Где вы хотите с ним встретиться?
– В таверне Эмерсенды, в Шестой час. Если он не придет, тем хуже для него. И для тебя.
– Я выполню вашу просьбу. Что мне делать теперь?
– Можешь идти домой и убрать пепел с волос. Но с этого дня ты обязан с уважением относиться к представителям духовенства и регулярно ходить в церковь, участвуя в таинствах, иначе покаяние, которое я наложил на тебя, снова вступит в силу. А к нему добавятся и другие наказания.
– Обещаю, – неуверенно пробормотал красильщик.
– И последнее. Во вторник в монастыре Святого Бенедикта состоится особенная церемония. Об этом объявят глашатаи. Приходи обязательно.
Не дожидаясь ответа, Эймерик повернулся и пошел по улице, уже немного более оживленной. Отец Корона и сеньор де Берхавель ждали его в дверях дворца д’Арманьяка.
– Вы пунктуальны, – одобрительно заметил инквизитор. – Скоро услышите откровения, которые вас очень удивят.
– Допрос будет проводиться со всеми обычными формальностями? – спросил нотариус.
– Да, но, надеюсь, мы быстро закончим. Этот Гвискар показался мне слабовольным. Увидите, он быстро расскажет все, что знает.
Двое караульных у входа сразу впустили инквизиторов, объяснив, что сеньор д’Арманьяк велел выполнять все их приказы; сам наместник еще спал. Интерьер дворца не шел ни в какое сравнение с роскошью Отпуля, однако пространство до атриума украшали великолепные гобелены и сундуки из ценных пород деревьев. Правда, времени любоваться убранством не было. Сопровождавший солдат указал на коридор слева – очень узкий, с голыми стенами. В конце его виднелась решетка, а за ней уходила вниз крутая извилистая лестница, которая, очевидно, вела к камерам.
– Вы отцы-инквизиторы? – спросил пожилой тюремщик, бессчетное число раз поворачивая ключ в замке. – Мы вас ждем. Мастер Бернар провел всю ночь с новым заключенным, и теперь ему не терпится передать его вам с рук на руки.
– Кто такой мастер Бернар? – поинтересовался Эймерик.
– Палач. Он хорошенько поработал, используя грузы и веревки. Я отведу вас в камеру.
– Нет, нет, – на лице Эймерика появилась брезгливая гримаса. Даже самому себе он не признавался, что пытки, на которых приходилось присутствовать, вызывали у него смешанные чувства влечения и отвращения. И то, и другое было ему неприятно, и по возможности он старался всего этого избегать. – Пусть светская рука делает свое дело, а мы займемся своим. Здесь есть комната для допросов?
– Конечно, есть. Там сеньор д’Арманьяк судит обычных людей. Я вас провожу.
Тюремщик повел их к другой лестнице, но спускаться не стал, а остановился на мокрой площадке, огражденной перилами.
– Эй, ты! – крикнул он кому-то внизу. – Приведи монаха! – потом взял со стены факел и осветил деревянную дверь. – Комната здесь, – кивнул он. – Сейчас я пойду вперед и зажгу факелы.
Эймерик и его спутники вошли следом и оказались в небольшом помещении, пол которого покрывала трухлявая солома. Под распятием стоял длинный стол с тремя стульями. По бокам – еще два столика, где возле чернильниц с длинными гусиными перьями лежали стопки бумаги.
– Стражников нет? – спросил Эймерик, горя нетерпением услышать признание пленника.
– Наместник нечасто устраивает допросы. Обычно правосудием занимается граф де Монфор. Я скажу солдатам, которые приведут заключенного, чтобы остались.