– Пока никого не впускайте. Нам нужно выполнить некоторые формальности. Я всех позову, когда мы будем готовы.

– Как прикажете, – тюремщик поклонился и вышел, закрыв за собой дверь.

Отец Хасинто и сеньор де Берхавель опустились на колени в центре зала. Эймерик приказал им поклясться, что все услышанное они будут хранить в тайне, а потом оправдал их дальнейшие действия на случай, если придется снова прибегнуть к пыткам. Встал на колени сам и получил отпущение грехов от отца Короны.

После того как с формальностями было покончено, сеньор де Берхавель занял место за боковым столом, где лежала бумага и стояла чернильница. Эймерик объявил, что, учитывая исключительность дела, допрос будет проводиться тремя представителями инквизиции вместо четырех, требуемых процедурой. Потом позвал тюремщика и сел за стол под распятием, рядом с отцом Хасинто.

Вскоре вошли двое солдат, тащивших за собой совершенно голого юношу, в котором было трудно узнать наглеца Гвискара. Несчастный не мог стоять на ногах, и стражники волокли его за руки. Казалось, на теле монаха нет ни ран, ни даже царапин. Только руки слишком длинны, а ноги неестественно вывернуты. На локтях и на коленях виднелись кровоподтеки, как будто сосуды и мышцы порваны.

– Оставьте его там, – Эймерик показал на середину комнаты. Его голос звучал немного суше, чем хотелось бы, – значит, инквизитор нервничал, но держал себя в руках.

Стражники резко выпустили запястья пленника, и тот повалился на пол лицом вниз. Задергался, как большое насекомое, издав жалобный стон. Видимо, у него не было сил даже кричать.

– Да он совсем плох, – покачал головой отец Корона. – Сможет ли обвиняемый отвечать на вопросы?

– Конечно, падре, – ответил один из солдат. – Он просто очень ослаб.

Эймерик порылся в столе и нашел книжечку, обтянутую козьей кожей.

– Пусть поцелует Евангелие, – пока солдат исполнял приказ, инквизитор внимательно смотрел на пленника. – Если у тебя нет сил стоять, то по крайней мере сядь. Хорошо. А теперь отвечай. Клянешься ли ты на этой священной книге рассказать всю правду о содеянном и о том, свидетелем каких противоречащих христианской вере деяний ты был?

Юноша поднял мутные глаза и попытался что-то сказать. После некоторых усилий ему это удалось.

– Клянусь, – хрипло прошептал он. На лбу блестели капли пота.

– Нотариус, пишите, – продолжал Эймерик. – Coram Nicolau Eymerich, eductus de carceribus, et personaliter constitutus Guiscardus…[14] Как твое полное имя?

– Гвискар де Л’Эспинуз, сын Жозефа.

– …Qui est homo statura parva, imberbis, habens cicatricem in facie ex parte dextera, et delato sibi iuramento veritatis dicenda…[15] Дальше вы знаете. – Вдруг в голосе Эймерика, официальном и монотонном, зазвучала ярость: – А теперь отвечай, несчастный. Как давно ты состоишь к секте наассенов?

Бледное лицо юноши искривилось, как будто его ударили изо всех сил.

– Два года, – отрешенно пробормотал он, сглотнув несколько раз; слезы текли по щекам, смешиваясь с потом.

Взгляд Эймерика просветлел. Он глянул на отца Корону и нотариуса, которые были крайне изумлены.

– Я так и думал, – кивнул он, стараясь скрыть самодовольство. Сделал театральную паузу, а потом небрежно добавил, словно разгадка тайны оказалась для него сущим пустяком. – Вы, наверное, хотите узнать, кто такие наассены.

– Я тоже.

Это сказал сеньор д’Арманьяк, появившийся на пороге. Он был одет в длинный, до пят, халат из бирюзового шелка, с широкими рукавами и вышитым подолом.

– Не знаю, могу ли я участвовать…

– Проходите, сеньор, присаживайтесь, – ответил Эймерик. – Процедура этого не допускает, и в другой ситуации мне пришлось бы заставить вас присягнуть в качестве свидетеля. Но сейчас я сделаю исключение. Нам необходимо ваше присутствие как представителя светской власти.

Когда наместник сел, инквизитор повернулся к нему, позволив себе улыбнуться, что делал очень редко.

– Наассены, или, если хотите, офиты, – это те, кого здесь называют масками. Но, если следовать Библии, правильнее говорить о них «пылающие змеи». Не так ли, Гвискар?

– Мы христиане! – юноша ощутил прилив гордости, и это выглядело довольно комично, учитывая, что он сидел на полу совершенно голый. – Истинные христиане!

– Нет, вы просто еретики. Хотя ваша ересь действительно связана с христианством, – Эймерик встал, подошел к пленнику и повернулся к нему спиной. – Наас на иврите означает «змея». Наассены были гностической сектой, с которой вели непримиримую борьбу Отцы Церкви. Об этом говорят Ириней, Ипполит, Епифаний. Гвискар, не расскажешь нам о своей вере?

Монах задумался. Его нижняя губа дрожала, и он никак не мог с этим справиться. Хотел вытереть нос, но руки не слушались. Наконец начал говорить – почти без всякого выражения, то и дело кашляя.

– Бог родил мысль, потом соединил с другой мыслью, своим Сыном, и так родилась первая женщина, то есть Святой Дух. Но из женщины сочилась роса, называемая Софией, которая забралась в воду и обрела тело. У Софии был один сын, от которого родилось еще шесть. Один из них, Иалдабаот, был злым, и именно он создал землю…

– Какая немыслимая чепуха! – воскликнул отец Корона.

– Не чепуха, а богохульство, – возразил Эймерик. – Однако в этих словах есть кое-что знакомое. Узнаете? Катары отождествляют Дьявола с Богом Ветхого Завета, создателем материи. То же самое делают эти самозваные наассены, только они называют его Иалдабаотом. И признают добродетель змея, потому что он восстал против Иалдабаота, то есть Бога Ветхого Завета.

– Мы не катары! – запротестовал пленник из последних сил.

– Вы действительно не катары. Вы их прародители. Вас с ними объединяет ненависть к истинной Церкви, а прежде всего – к человеческому телу, которое держит в плену «anemos» – то есть ветер, дух.

– Ветер, выходи из темницы, – пробормотал отец Корона.

– Совершенно верно, – Эймерик кивнул. – Когда Раймон пытался меня убить, он выкрикнул именно такие слова – видимо, ритуальные для этих еретиков.

– Мы не еретики, – сквозь слезы пролепетал пленник. – Наша вера очень древняя. И мы не катары.

– Да, да, ты прав. Вы не катары. Но вы и не наассены, – Эймерик с презрением посмотрел на юношу, потом вернулся к столу. – Хоть они и называют себя в честь этой древней секты, но похоже, мало что о ней знают. Точнее, путают отдельные идеи разных течений. Вчера сей недостойный монах поведал нам теорию, что телу надо потакать, так как это раскрепощает душу. Типичное убеждение другого гностического течения – карпократиан, а не наассенов – те проповедовали абсолютное воздержание. А бронзовую змею Моисея использовали ператы, еще одни гностики.

– И что это значит? – отец Корона, видимо, совсем запутался.

– Кто-то, имеющий весьма поверхностные знания о гностицизме, истолковал учение по-своему. Со времен настоящих наассенов прошло тысячелетие. Так что маски – это переосмысленные наассены. Скажем так, продукт интеллекта.

– Полагаю, вы думаете об аббате Жоссеране. По вашим словам, он прекрасно знает патристическую литературу.

– Он слишком хорошо ее знает. И не допустил бы таких грубых ошибок при желании возродить гностицизм. Нет, с самого начала, поняв, с чем мы имеем дело, я догадался, что за этим стоит человек достаточно культурный, но не безупречно образованный. Гувернер, наставник, а не философ. Из всех известных нам фигур на эту роль лучше всего годится сеньор Пикье.

– Могу подтвердить ваши слова, – вмешался сеньор д’Арманьяк. – Пикье был библиотекарем аббата Жоссерана, прежде чем тот решил перенести библиотеку в монастырь Сидобре. Только потом граф де Монфор назначил его управляющим.

– Значит, часть тайны мы раскрыли, – вздохнул Эймерик. – А этот еретик объяснит остальное, – инквизитор повернулся к пленнику и заговорил со злобой в голосе. – Теперь ты расскажешь нам о Софи де Монфор и церемонии, которая каждое воскресенье проводится в вашей обители греха.

Казалось, этот вопрос взволновал молодого человека намного больше, чем остальные.

– Я мало что знаю… – пробормотал он; кожа на изуродованных руках и ногах покрылась испариной.

– Поднимите его! – приказал Эймерик солдатам.

Когда пленника схватили за подмышки, он пронзительно закричал. Висящие в воздухе ноги изгибались под таким немыслимым углом, что на них было страшно смотреть.

– Хватит! – повелел Эймерик. – Оставьте его.

Несчастный замертво повалился на пол. Ударился лбом, из которого снова полилась кровь.

Инквизитор медленно обошел распростертое тело, глядя на него без всякой жалости.

– Ты же понимаешь, что не выдержишь больше пыток, – равнодушно сказал он. – Тем более что на этот раз твою плоть, которую ты так презираешь, будут мучить раскаленные щипцы. Агония может длиться часами.

– Я все расскажу, – прошептал юноша. Он пошевелился, но продолжал лежать, уткнувшись лицом в пол.

– Говори. Так будет лучше для тебя. Итак, в чем заключается церемония?

– В том, чтобы пить кровь, – прошептал пленник.

– Так я и думал. Софи де Монфор пила кровь, которую приносили люди капитана де Найрака.