Но Винтер не спешил. Ужасающе не торопился!

Мягко, почти неощутимо поглаживая кожу бедра, он жадно внимал каждому моему вдоху, с животной внимательностью следя за реакцией. Только когда мое дыхание стало более-менее ровным, муж отправился дальше, изучая рукой сгиб бедра, соскальзывая с него, накрывая ягодицу полной ладонью.

Он так прикоснулся… Словно я вся его! Словно он держал меня в своих руках с явным намереньем не отпускать! Это будоражило, но сильнее того вызвало желание доказать, что он не ошибается, возвращая храбрость, с которой я прибежала из дома госпожи Голубки.

Вжавшиеся в кожу пальцы вытянули из меня низкий протяжный выдох, больше похожий на стон. Винтер зачарованно следил за этим, вздохнув со мной, и в следующую секунду неожиданно прервался, резким движением сбивая посуду со стола.

По полу с жалобным звоном рассы́пались остатки некогда красивых тарелок и фужеров, а их место заняла я, растерянно покачнувшись.

— Я хочу видеть, как раздеваю тебя, — приглушенно рыча, проговорил Винтер, придвинувшись так близко, что едва не уперся мне лицом в живот.

Подняв руки в воздух, он опустил их на мои плечи, слишком медленно и чувственно сжав, чтобы после потянуться вниз. Тонкие, символические бретели легко поддались его уверенности, спадая по плечам, но упрямый шнурок на вороте платья был куда менее податливым.

Руки Винтера остановились в районе моих локтей, и, потянувшись вперед, он зубами дернул красивый, но непрочный бантик, ломая последнюю баррикаду. От того, чтобы оказаться голой, меня отделяли доли мгновения, остатки терпения Даррена и пугающая медлительность, в которой он, кажется, совсем не страдал — напротив, наслаждаясь.

— Все еще преисполнена храбрости? — уточнил будто бы невзначай, но, видимо, я слишком хорошо его знала, чтобы не уловить волнения в голосе.

— Пока ничего пугающего не происходит.

— Отлично, — кивнул и потянулся вперед, вновь поймав зубами — только теперь уже ворот, чтобы со стоном, вожделенным и томным, потянуть его вниз и прижаться лицом к обнажившейся груди. — Я по вам ужасно скучал.

Я было открыла рот, чтобы удивленно прервать это уединение, но губы Винтера были проворнее, покрывая кожу белого полушария отметинами поцелуев. Все еще крепко державшие руки ладони разжались, стекая расплавленным воском; убедившись, что мои колени достаточно расставлены под его торс, Винтер силой потянул меня к краю, резко сократив расстояние. Он вновь вжимался лицом в мою грудь, целовал ее, гладил, лизал заострившиеся соски умелым и возбуждающе распутным языком. От одного вида того, как муж сладко втягивает беззащитные вершинки в рот и с горячей нежностью бьет их кончиком гибкого языка, я со стоном запрокинула голову, не в силах бороться со сладким, тянущим живот спазмом.

Нельзя скрывать… Он должен знать, что мне хорошо…

— Сегодня я вылижу тебя всю, Эвер Винтер, — шикнул он, как будто бы не мне, как будто бы тайком, но я услышала, изумленно распахивая глаза.

Но было уже поздно.

Муж слегка отстранился и требовательно опустил ладонь мне на грудь, подсказывая расслабиться и опуститься голыми лопатками на стол. И чтобы помочь в этом, он коварно поймал мою висящую в воздухе ступню, укладывая ее на ручку своего стула.

— Что?..

— Будь храброй, — издеваясь, напомнил он, освобождая колени от плена платья и прижимаясь к одному из них губами. — Просто будь храброй.

Растерявшись, нащупала пальцами тканевую салфетку, запуганно ее сжав, и закрыла глаза. Так оказалось только хуже: в темноте прикосновения Винтера отзывались еще ярче. Мысленно рисуя происходящее как бы со стороны, я понимала: он вновь близок к тому, что у нас уже почти было, но не продолжилось.

Громко вздохнув, когда нога оказалась на мужском плече, я все же открыла глаза, пытаясь подняться. Но со второй ногой поступили точно так же, заставив от неожиданности вновь рухнуть назад.

— Даррен, — взмолилась я, не зная, чего хочу: узнать, что он задумал, почувствовать или остановить. — Даррен, прошу…

Вместо ответа на мои мольбы в тонкий треугольник белья мягко, но ощутимо вдавились зубы, приказывая повиноваться. Опешив от такой наглости, я забыла, как дышать! Но, как оказалось, именно моя растерянность и требовалась мужу, чтобы коварно и беспринципно задрать платье окончательно.

Теперь я буквально выглядела, как блюдо на столе: беззащитная, обнаженная и повинующаяся чужой власти. Юбка валиком легла на голый живот, ничего не скрывая, и только кружево белья еще держалось, но, увы, и его участь была предрешена.

И… стало легче.

Уже поздно думать о добродетели, лежа голой на обеденном столе, с мужчиной меж раздвинутых ног. И мир неожиданно не рухнул мне на голову, стены не осыпались, и сердце не остановилось от страха. Даррен видел меня обнаженной, трогал, целовал, и даже не свойственное ему молчание сейчас звучало откровенностью, родившейся между нами.

Убедившись, что сопротивления не последует, Винтер медленно, словно специально мучая меня, поймал тонкие тесемки и потянул их вниз по голым ногам, мучительно сладко рыкнув, стоило мне приподнять бедра в знак согласия.

Ему понравилось! Понравилось моя взаимность!

Дыхание стало жарче, живот наполнился расплавленным свинцом от ощущения мужского жадного взгляда.

— Женщина моя, — услышав грохот моего сердца, прошептал Винтер, дав ощутить свой выдох на внутренней стороне бедра. — Я хочу попробовать тебя во всех твоих сокровенных местечках.

— Зачем ты так говоришь?.. — едва не всхлипнула я, на что Винтер только хмыкнул, прошептав:

— Потому что тебе это нравится. Тебе нравится, что я хочу попробовать тебя всю.

Не понимая, убеждает он меня или пророчествует, я тут же закатила глаза от совершенного нового и не поддающегося описанию ощущения. Прикосновение губ, опалившее тонкую кожу бедра одновременно медленно и быстро, потянулось выше, ближе, туда, где его нельзя было ждать!

— Священный Трой, Винтер! — простонала я, и тут муж все-таки соблаговолил ответить, в одно мгновение перечеркивая свое терпение:

— Не зови меня «Винтер»!

Больше он не собирался меня щадить.

Размашистое касание влажного и гибкого языка буквально обездвижило, полностью вверяя меня в руки супруга, спешащего этим воспользоваться. Следующее отозвалось мурашками, рассыпавшимися по всему телу, а последовавшие за ним сорвали дыхание, заставляя дышать часто и коротко.

Винтер делал что-то совершенно неуместное, пробуя языком нежные складочки, рисуя полосы прямо между ними, двигаясь снизу вверх. На самой вершинке он замедлялся и особенно усердно, я бы даже сказала с педантичной внимательностью, поглаживал и постукивал слишком отзывчивый бугорок.

Держать лицо было просто невыносимо…

У меня не было и шанса остаться равнодушной, и изогнувшееся дугой тело только подтверждало мою капитуляцию. Если бы не Винтер… Словно зная, словно предугадывая мою реакцию, он обхватил бедра руками, силой удерживая меня на месте, чтобы продолжать свою сладкую пытку.

Ноги дрожали на мужских плечах. Бедра, минуя сопротивление, все равно раскачивались, натыкаясь на все более и более властную ласку. Под ребрами перегорал воздух, и я то не могла вдохнуть, кусая собственные пальцы, то, напротив, громко выдыхала, повинуясь молниям, гудящим в теле.

— Даррен… Даррен, пожалуйста… Что же ты делаешь?..

— Я с упоением и удовольствием вылизываю свою жену, — нахально признался он, оторвавшись лишь на пару секунд. — Я хочу, чтобы она кончила от моей ласки.

О-о-о…

Я не знала, кому молиться.

Впервые в жизни я готова была обратиться и к богам и демонам одновременно, сгорая от нарастающего накала внизу живота. Все, что он говорил, — как он это говорил, — будило во мне нечто непозволительно притягательное. Даже не зная, к чему именно, я жадно хотела тянуться к этому чему-то всем своим нутром, забывая слова молитв и всех клятых богов и демонов.

— Черт, — прошипела, сама того не ожидая, и пальчики на ногах напряженно поджались. — Даррен… о, черт… боги…

— Определись уже, Эвер, — тоном, полным голодного, полного искушения прорычал он и поймал мою руку, укладывая себе на белоснежную макушку. — А лучше молись мне.

— О, Винтер!

Почему-то в этот конкретный момент такое обращение не разозлило супруга, а лишь добавило ему энтузиазма, заставляя мои пальцы в его волосах сжаться. Я не сразу поняла, зачем это было нужно, но, неосознанно притянув мужскую голову ближе, с громким стоном прониклась, рассыпаясь в жадности мужской ласки.

Его это, казалось, только подбодрило, возбудило. Повинуясь моей ладони, Даррен без всяких компромиссов, без лоска и взвешенной сдержанности, с жадностью задвигал языком, воплощая угрозу вылизать меня в реальность.

Было просто невыносимо.

Под кожей кипела кровь, в голове взрывались салюты, смешивая фантазию и реальность так крепко, что в какой-то момент я перестала верить, что все происходит в действительности. В какой-то момент Даррен распахнул глаза и, поймав мой взгляд, демонстративно продолжил — так, чтобы я видела, что он делает, запомнила, запечатала этот образ в своей голове.

Этот образ каленым железом вплавился в мою память: его руки, державшие мои бедра, погладывающие кожу пальцы, взъерошенные по моей воле волосы, пьяный, довольный взгляд, как у обласканного кота, и порочный язык, скользивший по чувственным складкам.