Она в последний раз напутствует Фишера доставить меня на место в целости и сохранности, и лошади трогаются. И’шеннрия машет мне на прощание, стоя на лестнице, до тех пор, пока не превращается в ярко-зеленое пятнышко на горизонте. Глядя, как ее фигурка и особняк становятся все меньше и меньше, я начинаю скучать по ней, по дому, которым она так рисковала, чтобы помочь мне.

Рана на предплечье почти зарубцевалась, хотя все еще болит. Синяк после прыжка из окна ванной на дерево пульсирует в районе ребер. Не слишком приятно, но я понимаю, что именно так себя и чувствуют люди – заживающие раны причиняют боль. Просто теперь я отдыхаю в прохладной тени человеческого бытия после стольких лет на палящем солнце.

На лужайке перед дворцом тренируются стражники, мечи, которыми они пронзают манекены, ярко сверкают. Отпускают ли они шуточки, что эти чучела – ведьмы? Или Бессердечные? Как сильно им хотелось бы убить меня или таких как я? В мгновение ока манекены обретают плоть и кровь – у одного из них лицо Ноктюрны. Другой становится Кравом, его маленькое тельце сломано и обездвижено, третий – Пелигли, в царапинах и ушибах. Последний манекен обретает облик истекающей кровью И’шеннрии.

Я не позволю этому случиться. На кону не только мое сердце. Я забыла об этом, поглощенная эгоистичным желанием обрести личную свободу.

Обрести Люсьена. Обрести счастье.

Манекен с лицом И’шеннрии повторяет ее голосом:

«Бессердечная будет гореть лишь одним – своим собственным сердцем. А тех, кто горит, не так легко ослепить».

Я хочу стать человеком. Но каким человеком я стану, если рядом не будет любимых? Каким человеком я стану, если придется стольких предать? Я хватаюсь за медальон и тихо говорю, глядя на пол кареты.

– Что, если все это время я была ослеплена своим горением, тетушка?

* * *

За пределами города красота лугов немного подлечивает мои раны. Мы направляемся в противоположном направлении от Костяной дороги – на восток, а не на запад. Фермеры ухаживают за садами, в которых полно кислой вишни и розовых слив и круглые, похожие на луковки, сахарные листья свисают с веток. Волны невидимых цикад в траве рокочут и перекликаются друг с другом. Я высовываюсь из окошка и подставляю лицо ветру, мечтая, чтобы он развеял мои темные мысли. Мы проезжаем так близко к ферме, что одна малышка, помогающая собирать урожай с проволочной изгороди, протягивает мне сахарный лист.

Съешь ее. Перережь ей глотку, пусть истечет кровью, – требует голод.