– Величайший из рыцарей Войны, – подхватывает Ракс. – На ее счету свыше тысячи трехсот убитых. К этому результату никто и близко не подошел.

Дравик складывает ладони на набалдашнике трости.

– Страстное стремление Рашаль к смерти превратило ее в муравья.

– Что? Какая ерунда…

– Разумеется! – Принц принимается вышагивать по камере, он возбужденно жестикулирует. – Это же бессмысленно. Людям известно, что жизнь лучше смерти, мы запрограммированы выживать любой ценой. Нам нечего и надеяться понять муравья, потому что мы не муравьи. Мы действительно не понимаем, что муравей не умирает – его существование продолжается в виде меда, который питает, и этот мед становится другим муравьем, другим глазом, другим носом, другим способом видеть мир. Новый муравей рождается из смерти прежнего, однако это все тот же муравей, потому что он ощущает и испытывает на себе все то же в жизни и в смерти. Он связан со вселенной, связан теплом, холодом, голодом, физической стороной существования, как все мы.

Раксу отвратительно то, как слова принца липнут к нему, как они звучат – безумно и вместе с тем не так уж безумно. Дравик перестает вышагивать и круто поворачивается лицом к нему.

– Если человек стремится к смерти, он становится подобен муравью. Его мозг работает иначе, его восприятие мира оказывается при этом более схожим с восприятием врага. И нейрожидкость в боевом жеребце чувствует это – она открывается себе подобным, потому что это существо функционирует как рой. Враг принимает тех, кто ищет смерти охотнее, чем тех, кто цепляется за жизнь, потому что это он понимает. Язык и мышление врага чужды нам и всегда будут таковыми, но смерть приближает нас к взаимопониманию.

Дравик ловко переворачивает ведро с водой, выплескивая ее на металлический пол, а сам усаживается на ведро. По-прежнему улыбаясь. По-прежнему улыбаясь, пока Ракс пытается осознать услышанное.

– Так вот почему, – наконец говорит Ракс. – Так вот почему вы выбрали Синали своей наездницей. Потому что она желает смерти. И Гельманн…

– Он тоже стремился к смерти. По сути дела, купался в ней. С этим обстоятельством никакая мораль не связана – просто оно отличает хороших наездников от выдающихся. По прошествии определенного момента Войны подобное поведение у рыцарей поощряли, потому что их командующие знали о преимуществе смерти, и вскоре после этого мы добились победы. У каждого великого наездника в истории личные взаимоотношения со смертью. У вас самого они сложились, когда вы были еще ребенком, которого заставляли ездить верхом на Солнечном Ударе. Вам ведь тогда хотелось умереть, верно?