Пару раз она делала так на наших тренировках, когда пыталась предупредить о потенциальной угрозе. Меня затошнило от подступающей тревоги. Я вновь оглянулась в сторону трибуны, посмотрела на торжествующего Валериана Антеро, и все стало ясно.
Он собирался устроить показательную порку. Ему было недостаточно расправиться со мной, он хотел не только наказать всех виновных, но и сделать это публично, в назидание всем. Его прищуренные глаза хищно остановились на мне. Валериан стоял прямо, расправив плечи и сохраняя внешнюю отстраненность и достоинство, но они выдавали то, что он желал на самом деле, – крови, возмездия. Угрожая его сыну, я выставила их обоих беспомощными не только перед членами совета, но и перед Тальясом, а этого Антеро простить не могли.
Лаим Хейзер с тревогой озирался по сторонам, оценивая окружающую обстановку и настроения в толпе. Сканируя ее взглядом, он будто механически, уже и сам не замечая, снимал и снова натягивал перчатку на левую руку. Это было похоже на нервный тик. Я стояла ближе всего к помосту и расслышала слова Валериана, когда он потянулся к Лаиму и, небрежно махнув в мою сторону, сказал:
– Эту в последнюю очередь.
Мистер Хейзер перевел взгляд на Мэкки и остальных пленных и коротко кивнул операционкам. Те синхронно достали из-за спины остроугольные футляры, которые в мгновение трансформировались в плетьтоки – длинные тонкие кнуты с микроскопическими иглами по всей длине. При ударе хлыст разрезал кожу и каждая из них активировалась, посылая малые разряды тока в тело. Я окаменела. Десяти ударов было достаточно, чтобы человек потерял сознание от боли, сорока – чтобы убить даже такого двухметрового громилу, как Кайл. Именно поэтому плетьтоки считались одним из самых живодерских методов пыток, использовались в исключительных случаях и были запрещены в половине юрисдикций лиделиума.
Я хотела закричать, но не смогла. Звук застрял где-то в пересохшем горле. Я вскочила на ноги и ринулась к Мэкки и остальным, как стражник тут же перехватил меня и вновь повалил на землю, не дав продвинуться и на два шага. Из-за того, что мои руки были скованы за спиной, я не имела возможности оказать ему даже малейшее сопротивление. Когда всех семерых заставили стянуть с себя верхнюю одежду, ни один из них не вздрогнул, не издал ни звука и даже не изменился в лице. В том числе и Мэкки – из всех пленных она была единственной девушкой, но, по-прежнему стискивая челюсти и глядя прямо перед собой, не подала ни единственного признака слабости. Среди крепких широких спин ее узкие темные плечи казались карикатурными – хрупкими, острыми и как будто даже детскими. Мэкки осталась в одном белье, но даже не вздрогнула от холода.