– Я не отказывался от бога, – упрямо возразил Ситрик.

– Ты отступник, Ситка, и сам сообщил мне это.

– Я был вынужден отказаться от церкви, но не от бога, – уже с нескрываемым гневом выпалил Ситрик.

– А уж не ты ли сам вынудил себя? Ты так и не сказал за все эти дни, что заставило тебя отправиться в путь.

– Ты не был там. Ты не можешь говорить так! А как сейчас быть свободным мне, если я несу в себе то, что не смогу вымолвить ни на одной исповеди, и иду путём, намеченным за меня другими? Я чувствовал свободу и покой, будучи скованным обыденными для меня вещами, а теперь я загнан, хотя ноги могут нести меня в любом направлении. Я, верно, могу отказаться от мысли отыскать колдуна да принести для Ингрид Зелёный покров. Могу, но никогда не сделаю этого. – В его голосе слышалось солёное отчаянье. – Что ты смеешь говорить мне о том, что я сам волен вершить свою судьбу, когда сам что-то решил за меня! Или это ты – новый указывающий мне Господь, пришёл, чтобы не отомстить, но покарать меня по заслугам?

Холь не отвечал.

– Не стал бы ты делать что-то для меня просто так, – горько заключил Ситрик. – Я понял это из твоего рассказа. И ни для кого бы не сделал, если это хоть сколько-нибудь посягнёт на твою свободу.

– Я немало сделал добра, сынок, – негромко, но весомо произнёс Холь.

– Это добро тебе ничего не стоило.

– А должно было? Ты нашёл в пути физическое мерило добра и любви?

Ситрик замолчал, не зная, что ответить ему.

– Ты порочен, а сам упрекаешь меня, – продолжал Холь. – Если у меня один недуг, а у тебя другого рода, это не значит, что ты можешь ткнуть в мой порок пальцем, не думая, что я не надавлю на твою болезнь в ответ. Мы повздорили из-за твоей зависти. Я предполагаю, что она берёт своё начало из усталости и тревожности, одолевшей тебя с тех пор, как покинули мы жилище Бирны.

Птица перевела дух. Так много со столь молчаливым попутчиком давненько не приходилось говорить.

– Не изводись. Я вижу, что ты готов заживо сожрать себя да меня в придачу, и никакая дорога не сможет отвлечь тебя от тяжёлых мыслей. Я также вижу, что ты почти не спишь, боясь видений, и повсюду видишь лишь дурные знаки.

Холь вздохнул. Тяжело давался ему этот разговор. Отвык он говорить по душам, да ещё и на трезвую голову…

– Не думай, будто я не понимаю, как трудно быть хорошим, когда всё вокруг тебя чуждо любви и рождает лишь массу неудобств да тревожных предзнаменований. Привольно нести свет и добро, когда жизнь легка да проста.

– Всё-то ты понимаешь, – негромко проворчал Ситрик.

– Знаешь, а ведь я зря упрекнул тебя, будто бы нет физического мерила у добра. Сам сейчас подумал, что добро измеряется духовной силой и вытесняется усталостью.