Когда нас со Стю остановили в центре зала, я осмелилась поднять глаза на, восседающего на троне, Тавоса Громкого. Его грузное тело расслабленно растеклось по широкому креслу. Голова опиралась на тяжелый кулак. Глаза под нависшими над ними веками, выражали лишь скуку. Его наряд, расшитый золотом и серебром, впивался в тело, обтягивая его предельно. Король был некрасивым и выглядел холодным. Неудивительно, только такой человек мог хладнокровно убить собственного брата и его семью.

Тавос лениво махнул рукой и один из стражей осторожно вышел вперед и медленно поведал правителю о наших прегрешениях перед короной. Когда он закончил, мы со Стю переглянулись и в страхе опустили головы, ожидая приговора. В ужасе я выкручивала собственные пальцы и до крови кусала и без того истерзанные губы. Тишина затягивалась, его величество не торопился оглашать свое решение. Говорят, ему нравилось наблюдать, как люди дрожат и мучаются от неизвестности.

Где-то чуть скрипнула дверь, и послышались легкие шаги. Мое дыхание сбилось, дышать стало тяжело. Я ощущала что-то очень странное, пугающее. В груди разрасталась ноющая и скребущая мука. Что со мной?

— О, ты как раз вовремя, — послышался голос короля. — Я тут решаю, что делать с этими двумя убогими, посмевшими осуждать мое правление. Может, ты мне поможешь, а Феникс?

На мгновение мне показалось, что пол под ногами качнулся, над головой прогрохотал оглушительный гром, и кровь отхлынула куда-то в пятки, лишая меня тепла. Тело окаменело. Ледяные пальцы застыли, перестав терзать друг друга. Снова послышались шаги, но теперь уже по направлению к нам. Спустя несколько секунд, я увидела перед глазами чьи-то ноги в мягких черных сапогах, но глаза поднять так и не решилась. Внутренности сжались в тугой узел, когда рука Феникса, затянутая в перчатку, коснулась моего подбородка и приподняла голову. Стоило мне столкнуться со взглядом суровых карих глаз, как непосильная боль обрушилась на меня беспощадно. Феникс вздрогнул и на миг побледнел.

— Не может быть, — простонала я и провалилась во тьму.

Глава четырнадцатая

Первое что я почувствовала, когда сознание постепенно возвращалось — головную боль такой силы, что даже распахнуть глаза оказалось не под силу. Голова гудела и казалась настолько тяжелой, что даже чуть повернуться не получилось. Во рту полыхал пожар, который иссушал саднящее горло. Захотелось стонать и плакать, но это было еще не самым страшным. Как только я вспомнила, что произошло перед тем, как в глазах потемнело, сердце пронзила чудовищная боль, и гул в голове показался легкой шалостью.

Если бы я могла, то непременно свернулась бы калачиком и долго-долго жалела себя, обливаясь горькими слезами. Я ощущала себя преданной, уничтоженной и обреченной. Где-то на задворках сознания мелькала мысль, что может я обозналась? Может мне просто померещилось? Ну, мало ли что может подкинуть воображение. Возможно, Феникс просто похож на Кастора? Или Кастор на Феникса.

Спустя несколько минут я ощутила, как боль медленно отступает, оставляя мое несчастное тело в покое. Гул стихал, оставляя после себя звенящую пустоту. Еще через несколько минут, я попыталась сесть. Получилось не сразу, поэтому, когда мне все же удалось прислониться спиной к холодной стене, почувствовала себя победителем.

И снова воспоминания принесли муку. Я аккуратно подтащила колени к груди и обхватила их руками, роняя голову. Предательство Гая и Стю показалось мне жалким по сравнению с тем, что преподнес Кастор. Такое разочарование ни с чем не сравнимо. Боль невозможно описать словами, я наверное никогда подобной не испытывала. Тоска по родителям несомненно всегда сопровождала меня и никогда не уйдет, но боль потери давно притупилась. Горячие слезы побежали по щекам, а глупое сердце не хотело верить. Боже, неужели это правда? Неужели самый лучший человек на земле, самый добрый, самый чуткий и внимательный оказался лжецом? Неужели этот невероятный мужчина, поселившийся в моем сердце и греющий меня только лишь одним своим существованием, настоящее чудовище, способное вырезать людей десятками? Я прикусила край рукава рубашки и завопила что было мочи. Я не могла удержать эту боль внутри, не могла совладать с ней, она заполонила собой каждую клеточку, каждый потаенный уголок и угрожала разорвать меня изнутри.

— Боже мой! — прошептала и вцепилась руками в волосы.

Мне хотелось вырывать их клоками, чтобы хоть немного сменить душевную боль на физическую. Мне казалось, что так будет лучше. Я тянула их и дергала, впивалась ногтями в кожу, плакала, а потом снова кричала.

Когда почувствовала себя опустошенной и неспособной больше рыдать, в голову заглянули другие мысли. Почему я здесь? И где это здесь?

Меня принесли совсем в другую камеру — поменьше. Стю рядом не оказалось, да и вообще никого больше. Здесь была почти нормальная кровать, только старая и покореженная. На ней валялся тюфяк — на вид каменный. Стол в углу, на котором стояли свеча, чашка, кажется с водой, миска. Рядом стул. Я горько усмехнулась. Королевские солдаты не потрудились положить меня на кровать, а бросили на пол, хотя чего еще ждать? В груди зародился огонек тревоги за Стю. А куда дели ее?

Я прислушалась к себе и поняла, что голова перестала болеть и вообще самочувствие у меня вполне нормальное. Физически. Про изрядно потрепанную душу и думать не хотелось. Прежде чем окончательно отбросить все мысли о Касторе, которые причиняли боль, я осознала, что внутри меня что-то умерло. И на месте этого самого умершего образовался ожог. Как же символично. Феникс выжег что-то прекрасное во мне своими огненными крыльями. Я бы рассмеялась от души, если бы могла.

Встав на ноги, подошла к столу и несколькими большими глотками осушила кружку. В миске тоже была вода. Я умыла пылающее лицо, а потом шею и ключицы. Стало чуточку легче дышать. Тюфяк и, правда, оказался очень жестким, но на нем было все же намного теплее, чем на полу.

Не знаю, сколько я так просидела, подобрав под себя ноги и размышляя о том, что теперь Феникс гораздо опаснее для меня. Кастор знает, откуда я. Знает о том, что у меня есть брат. Знает где он. И самое главное знает его в лицо. Если он сможет вычислить, кто именно является ребенком, рожденным в ночь убийства короля Фэндрика, то найти Тоя ему не составит труда. Я растерла ладонями лицо, ощущая, как тревога встрепенулась, подняла голову и поскреблась о страдающее сердце.

Успокаивало лишь то, что когда я жила во дворце и была маленькой, Феникс не видел меня. Нам не приходилось встречаться лицом к лицу. Если не считать подглядываний за ним вместе с Тилем, я и сама его толком не видела. Эта мысль снова заставила вцепиться в волосы. Если бы нам тогда удалось! Если бы… Я бы ни за что не подпустила Феникса так близко, даже не стала бы говорить с ним. Бежала бы сломя голову как безумная. В груди сдавило, сердце напоминало, что я не просто сблизилась с ним, но и полюбила — горячо, отчаянно, самозабвенно. Я растворилась в этом человеке, поверила ему всей душой и готова была последовать за ним хоть ввысь, хоть в бездну.

Замок на тяжелой двери скрипнул, послышался звон цепей и дверь открылась. В мою камеру зашли двое стражей. Один из них поманил меня рукой, и я покорно встала, понимая, что готова смириться с судьбой. Похоже, его величество все же определился с наказанием.

На запястьях появились оковы и несильный толчок в спину, заставил выйти из камеры. Один страж шел впереди. Другой позади.

Я не следила за тем, куда именно меня ведут, очнулась лишь у какой-то двери. Пока мои стражи робели перед ней, я поняла, что нахожусь рядом с чьими-то покоями. В детстве в этом крыле я не бывала, коридор показался мне незнакомым. Нам с Тилем доводилось даже королевские покои рассматривать, когда их величества бывали на прогулке или охоте. Мы хорошо изучили дворец, и было лишь одно место, куда не пускала королевская стража — восточное крыло, в котором жила часть королевской гвардии и некоторые высокие военные чины.

Дверь открылась и сердце подвело. Все же дрогнуло от страха. Гвардейцы вошли в комнату, и один из них потянул меня за цепь между оковами, увлекая за собой. Покои оказались просторными, по-мужски скупо обставленными, но здесь царил порядок. Широкая кровать без балдахина. Для дворца необычно, но смотрелось вполне интересно. Обычные предметы мебели: диван, кресла, стол, стулья, шкаф. Еще одна дверь, наверное, в уборную. Комната была слабо освещена свечами, поэтому ее хозяина я обнаружила не сразу.

— Свободны, — прозвучал властный голос и стражи растворились в полумраке.

Феникс стоял у стены, недалеко от распахнутого настежь окна, я не видела его лица, но даже сталь в голосе не помешала мне узнать человека, к которому рвалось сердце. Я сцепила руки и до боли сжала пальцы, пытаясь сдержать вновь нахлынувшие чувства. Мне казалось, что воздух в комнате стал тяжелым, ощущаемым, стоило протянуть руку, и можно было порезаться о его напряжение. Позвоночник странным образом заныл, будто сгибаясь под тяжестью моих переживаний.

— Я предупреждал тебя, Кассиопея, — ледяным голосом обратился ко мне мужчина, — чтобы ты следила за тем, что произносишь. Я говорил, чем грозит тебе подобное вольнодумие.