– Я… я не знаю… Я не…

– Перестань, Михей. Тогда расскажи мне о матери. Скажи, что я родился не из костей.

Она отдала его Дворцу костей. Это он хотел услышать в свои последние мгновения? Потому что больше я о ней ничего не знал, за исключением того, что она злая женщина на службе у злого бога.

– Ну и ладно, – сказал Принцип, будто пожалев меня. – Ты показал мне, где находится сердце. Давай… Железный. Терпеть эту боль… не слишком приятно.

Он говорил так, будто вот-вот уснет.

– Сначала… дай мне… флейту.

Я достал инструмент из кармана его штанов и вложил ему в губы. У мальчика не было сил, чтобы играть как следует, и он начал насвистывать. Грустную песню, похожую на закат, который не хочет заканчиваться, но всегда кончается, оставляя после себя холод и одиночество.

– Ты… сыграй.

– Я не знаю мелодию.

– Просто… повторяй… за мной.

Он начал слабо свистеть.

Я взял флейту и поднес к губам. Я пытался воспроизвести грустную песню, которую он узнал от девушки из снов, но не понимал, какие отверстия закрывать, чтобы получать нужные звуки. Собрав все силы, Принцип положил пальцы на отверстия, а я дул. Вместе мы играли грустную песню из его снов, а в моей душе садилось солнце, мы остановились, лишь когда силы Принципа иссякли и он больше не мог шевелить пальцами.

Тогда мне осталось только плакать.

– Какое печальное зрелище, – донесся голос из-за спины.

Я повернулся и увидел черноглазую Элли. Она ухмылялась так широко, что могла вывихнуть челюсть. Вокруг нее мерцало обсидиановое сияние, контрастируя с приглушенной зеленью леса.

– Спаси ему жизнь, – взмолился я. – Прошу тебя.

– Все что пожелаешь, папочка.

Элли опустилась на колени и погрузила пальцы в кровь Принципа. Она написала руну в виде звезд и каких-то символов на его животе, затем накрыла рану ладонью. Когда она убрала руку, рана закрылась и руна слилась со шрамом.

– Ты кровавая колдунья.

– Я все что угодно.