Стоявший рядом с ними Дурьодхана резко обернулся и глянул на женщину. Он смотрел на нее так, словно в ней было что-то знакомое, но он не мог понять, что именно. Наконец он глубоко вздохнул, улыбнулся и пошел вперед, возможно, чтобы дать своему дяде немного уединения, пока он объяснял, почему его нельзя соблазнить.
– Боюсь, я слишком изувечен, – с напускной беспечностью сказал Шакуни, с сожалением глядя на блеск ее бедер, видневшихся сквозь длинный разрез на юбках. Женщина поморщилась и плавной походкой удалилась прочь.
Шакуни присоединился к Дурьодхане, чей дух, казалось, каким-то образом ожил. Когда королевский шут запел песню о матроне Меру, он так сильно рассмеялся, что пролил на себя вино, и сейчас он повернулся к Шакуни, ухмыльнувшись впервые за несколько недель. Приятное настроение Шакуни тут же испарилось:
– В чем дело, мой царевич?
– В жизни каждого царевича наступает момент, когда он задается вопросом, стоит ли трон всех жертв.
– Это настроение пройдет, царевич.
– У тебя всегда наготове ответ, не так ли, дядя? Хорошо, тогда ответь мне. Я здесь, чтобы Панчал мог быть добавлен к силе Хастины. Так?
Шакуни почувствовал, что ему страшно отвечать:
– Да.
– Карна сказал мне, что царевна открыла ему, что сваямвар – это соревнования по стрельбе из лука.
– И что?
– Карна ведь тоже относится к Хастине, не так ли? Ты видел, как эти двое танцевали. И нет никаких ограничений на участие решта в сваямваре. Я проверил правила.
– Мой царевич! Я должен посоветовать не…
Дурьодхана не дал ему закончить:
– Нет, дядя. Ее слова решили мою судьбу. Карна примет участие в сваямваре. Я принял решение. Он завоюет руку Драупади и принесет силу Хастине, а я же женюсь на Мати и заключу союз с Калингой. Два ведь всегда лучше, чем один?
Шакуни повернулся к жонглеру, который как раз запускал в воздух каскад горящих шаров. Он подумал о Карне и Драупади, стоящих вместе, высоко на пьедестале, как мифические монархи, одетые в сияющее золото.