Тётя Вера мелкими глоточками ополовинила стакан. Бледность, напряжение медленно сходили с её лица. Часть складок на лбу пропала.

— Это откуда? Из игры?

— Ну, почти, — сказал Лёшка. — Но тварь мерзкая.

Он показал руками сплюснутую снизу и сверху голову. Передавая образ, выдавил челюсть вперёд.

— Думаю, мне до хъёлинга твоего далеко, — улыбнулась краешком губ тётя Вера.

Чуть наклонившись, она поставила стакан обратно на стол. Казалось, что она боялась разбиться, позволив себе движение с большей амплитудой.

— Может, всё-таки «скорую»? — снова спросил Лёшка.

Где-то внутри часть боли звенела и в нём.

— Нет, это… — тётя Вера нащупала затылком спинку стула. — Это когда внезапно — будто мир кончился. Обычно, нарастает… нарастает. Это привычно.

Она выдохнула.

— Вот, уже полегче. А то мерещится всякое. Ты иди, Лёша, нечего на меня тут смотреть. Я себя от этого… плохо чувствую. Иди.

— А вы? — спросил Лёшка.

— Выживу.

— Вы серьёзно?

— Ты не командира на поле боя бросаешь, — тётя Вера нашла в себе силы махнуть на Лёшку рукой. — Иди, ничего со мной не будет. А за перчаткой… За перчаткой послезавтра приходи, в это же время, а лучше вечером.

Лёшка вздрогнул, когда тётя Вера повторила: «Иди!» и поднялся.

— Я послезавтра — обязательно.

— Да, послезавтра.

Делать было нечего.

На деревянных ногах Лёшка вышел в прихожую, обулся и тихо прикрыл за собой дверь, оставляя тётю Веру в электрическом свете, в красно-черном и золотом времени, среди лоскутов, салфеток и бахромы, под присмотром двух лукавых статуэток. Только, понятно, от древнегреческих божков помощи ждать нечего.