В темноте комнаты её фигура нет-нет и наливалась слабым сиянием. Лёшка смотрел на переливы света, от которых руки, плечи, грудь и шея девушки становились прозрачно-льдистыми, голубоватыми.

— Тобой управляют? — спросил он.

— Через меня смотрят, — сказала Гейне-Александра. — Поэтому Солье и нужен здесь ты.

Она обхватила себя руками.

— Каждый день кого-то вешают, — мёртвым голосом вдруг произнесла она, — я слышу, как трещат позвонки, когда кто-то дёргается в петле. А других оставляют цогам. Они выпивают их, и человек превращается в тень, в оболочку, в пустоту, какое-то время даже живёт, не понимая, что уже мёртв. Может шагнуть в огонь и гореть, не чувствуя боли. Может пропороть себя вилами и не заметить этого. Не спит, не ест. Ходит заученным маршрутом.

Гейне-Александра задрожала.

— Паргид мой опустел, — с болью произнесла она. — Какой был красивый город! По весне цвели энолии, и крыши домов засыпали розовые лепестки. Всё было розовым — дорожная глина, обочины, мостовые, Мон-Сан. У дворца среди энолий построили павильон, и я ходила туда каждый день. Лепестки летели в растворённые окна…

Девушка умолкла, всхлипнув.

— Всё вернётся, — сказал Лёшка.

Он поднялся и, не отдавая себе отчёта, шагнул Гейне-Александре навстречу. Не мог позволить себе, чтобы она плакала. Не мог, и всё. Будто через хельма… через чёртово хельлёйде почувствовал, что у неё творится в душе.

Холодом предостерегающе обожгло грудь, но Лёшка всё равно заключил девушку в объятья, сомкнул руки. Ближе. Теснее. Успокаивая и делясь теплом. Без всякого гнусного подтекста, как Динку, когда она осознала, что отец больше не будет жить с ними.

— Не плачь.

Это, конечно, не помогло. Вернее, сработало в обратную сторону.

Гейне-Александра зарыдала, и Лёшке пришлось принимать в себя обрывки слов, слёзы, ознобную дрожь тела, чужие боль и страх. Острый подбородок колол плечо, ледяное дыхание морозило шею.

— Ты зна… они папу… и попря…

Мальчишкой, года два, три назад, Лёшка представлял себе, будто наступил апокалипсис, что-то случилось, прежняя жизнь кончилась, и человеческая цивилизация находится на грани выживания. Ну и он, весь такой сильный, мужественный, брутальный, Джеймс Бонд местного розлива, спасает Таньку Дорофееву, первую красавицу класса, а в другой раз Любку Добрянко из рук то ли людоедов, то ли отморозков, то ли вообще зомби. Кровища, мозги, руки-ноги в стороны. Те, конечно, ревут, ну, то есть, Любка с Танькой. А он их, значит, обнимает, попутно оглаживая в интересных местах.

В мечтах, честно, до всякого доходило.

Но находясь рядом с Гейне-Александрой, Лёшка понял, насколько эти фантазии по-киношному фальшивы и пошлы. Если у тебя голова в одну сторону повёрнута, то, конечно, тебе кроме интересных мест ничего больше и не интересно.