— Нет. Пентакоста берет у нее травы. Попроси Джусту побыть с тобой, когда Хрозия отлучится. Всем нужно присматривать за детьми. — Она свела пальцы рук, потом развела их. — Докладывайте мне обо всем, что она станет делать. А в швейную я загляну без тебя.

Геновефа благодарно перекрестилась.

— Какую из деревенских женщин вы хотите просить за ней последить?

— Возможно, Оситу. Она здесь недавно и не дрожит перед Пентакостой, как вы.

— Многие знают, чем она занимается по ночам, — быстро произнесла Геновефа. — И Джуста, и Хрозия, и другие.

— Или полагают, что знают, — уточнила Ранегунда. — Я, например, не видела, чтобы Пентакоста летала, как птица. И другие, думаю, тоже.

Она укутала плечи подбитым мехом плащом и заколола его большой римской булавкой. Металл был на ощупь приятен. И, может быть, лишь потому, что эту вещицу отковал для нее Сент-Герман.

— Но она ведь как-то выходит из крепости, — округлила глаза Геновефа. — Наверняка с помощью каких-нибудь заклинаний.

— Вот ты бы и разобралась с этим.

В голосе Ранегунды слышалось раздражение, но сердилась она не на служанку, а на Гизельберта, так и не сказавшего ей, где находится потайной лаз. Поначалу она думала, что его скрытность питает все то же дурацкое недоверие к ее выдержке, но постепенно уверилась, что причина молчания — растущее день ото дня отчуждение и застарелая неприязнь.

— Она ничего такого не говорит, — сказала жалобно Геновефа. — Я даже прислушиваюсь к тому, что она напевает, но в ее песнях нельзя ничего разобрать.

Ранегунда поморщилась.

— Ну разумеется. Она для этого слишком умна. Но ты все же не расслабляйся, авось что-нибудь и узнаешь. — Она озабоченно сдвинула брови. — А я после швейной дойду до деревни. И заодно поговорю с лесорубами. Зима уже близится, а у нас еще нет стольких бревен, сколько надобно королю.

Геновефа поежилась.

— И как они не боятся выбираться за частокол? Когда в лесу лежит снег, разбойников и волков становится больше.

— Не становится, — возразила Ранегунда. — Просто зимой они голодны, вот и все.

— Не хотела бы я выйти замуж за лесоруба. — Служанка зарделась. — А если вышла бы, ни за что не пускала бы мужа за частокол.

Ранегунда ничего не сказала на эту глупость и пошла по лестнице вниз. Дурочку, кажется, удалось успокоить. Но как успокоить себя? Пентакоста все более распоясывается, чувствуя свою безнаказанность: ведь за ней стоит Гизельберт. Пусть он монах, но жену свою ценит более, чем сестру, и, если дело зайдет далеко, без сомнения, примет сторону первой. Не хочется идти против его воли, но, похоже, придется, или Пентакоста играючи втянет крепость в беду.