***

П-ш-ш-ш…

Свет становился другим, и это «п-ш-ш-ш» оказывалось шумом морского прибоя.

– Врача!

– Эй, Будда…

– Я уже звоню в «скорую».

Агх-рымб-б… б-ш-ш… п-ш-ш-ш…

***

– Словно мы одно целое, словно… круг. А теперь идемте. Времени мало.

– Почему?

П-ш-ш-ш…

– Не спрашивай. Пошли. Возможно, уже поздно.

– Эй, Будда…

– Да, пусть флейта будет у тебя. И сразу, как только что-то начнется…

И еще раз накатила темнота. И в ней лиловым отсветом промелькнула агония мотылька. А потом был уже только свет… такой изумительный и такой нежный.

***

Это волны накатывали на берег, и темный немецкий дом висел на утесе. Четыре светящихся точки, как беспечное порхание бабочек… Свириденко фокусирует взгляд: четверо мальчишек входят в немецкий дом.

Свириденко зажмуривается – разве может быть столько солнца? Свириденко не знакомо это место, но в то же время он как будто о нем знает. И знает каждого из мальчиков; как только они начинают говорить, он узнает их поименно и словно может видеть их глазами.

Это не его история – ничего подобного с лейтенантом ДПС никогда не происходило, но в то же время в каком-то более важном смысле эта история принадлежит ему. И потому счастливый лейтенант испытывает радость и печаль, идущие рука об руку, страх и нежность. Он хочет окликнуть мальчиков, но нет – связь односторонняя, они его не слышат. И Свириденко может только смотреть, смотреть и следовать за ними. Туда – в немецкий дом, темным пятном висящий над полуденным морем.

В доме нет зноя. Но нет и звенящей, как глоток воды, прохлады, скорее – застарелая сырость тайных и глубоких мест, где время навсегда остановилось. Свириденко слышит, как скрипят половицы, пока мальчики, боязливо ступая, идут через гостиную, забитую рухлядью-мебелью, к просторной боковой комнате.