– Но ведь тогда была ночь, – неожиданно для себя вслух произнес он.

– Неважно, – тут же откликнулся Будда. – Здесь… давайте быстрей, короче…

(«Почему ты им не сказал, что здесь всегда ночь? – думает Свириденко. – Что на земле, оказывается, есть места, куда прячется ночь… до наступления темноты».)

– Вроде бы никого нет, – неуверенно говорит Джонсон; согнутую руку с флейтой-малышкой он, сам того не замечая, прижал к груди.

– Ага! Ни птичек, ни букашек, – храбрясь, ухмыляется Икс. И смолкает.

Справа от них, в углу, стоит старое трюмо, старуха явно притащила его, как и большую часть своей обстановки, с городской помойки. Некоторые петли отлетели, створки покосились, и в потертых желтоватых зеркалах отражалась гостиная, многократно умноженная и искривленная, словно иллюстрация к страшной детской книжке. Но Икс смолк не только потому, что успел подумать, как было бы неплохо научиться рисовать такие странные жутковатые картинки. В перекошенных створках трюмо, в желтоватых мутных зеркалах можно было увидеть три двери в боковую комнату; Икс молча смотрел на них, чувствуя, как сквознячок холодком щекочет затылок – ему показалось, что все три отражения двери чем-то неуловимо отличаются друг от друга.

«Если что-то увидите, – вспомнил Икс слова Будды, – не обращайте на это внимания. Просто как можно дольше не обращайте внимания. Флейту надо… применить, если начнется что-то… если дом попытается нас не выпустить».

И долговязый, не верящий в детские байки, удачливый и простой, как три рубля, Икс, Икс, только что зубоскаливший по поводу птичек-букашек, вдруг поверил Будде. Потому что одно отражение теперь уже явно отличалось от остальных. Икс, выпучив глаза, уставился на левую створку трюмо: там тоже была белая дверь в боковую комнату, и вот она-то отличалась кардинально от двух своих сестер. Поперек всей двери размашистыми лиловыми буквами (потом так станут делать граффити на стенах) было написано: «Ну, мы и зажгли! Ну, нас и вштырило!».

Иск облизал губы (впервые, и потом он часто будет повторять это движение языком) – именно так он храбрился после их первого визита в немецкий дом. Эти ненормальные выражения принадлежали ему. Но была и еще одна надпись, еще одна ненормальная фраза, чье авторство Икс вспомнил не сразу, а лишь только услышав внутри себя хохот безумной старухи, городской сумасшедшей Мамы Мии: «Не пора мне, водонос!».

Икс еще раз облизал губы: буквы в зеркале задрожали, наливаясь лиловым. Икс перевел взгляд на настоящую дверь – никаких надписей на ней не было.

– Там… – пролепетал Икс. Он поднял руку, тыкая указательным пальцем в трюмо. – Там только что…