Расхожая фраза, и…
Укол в сердце повторился. Миха сделал глубокий вдох, – в сломанных ребрах что-то засвистело с влажным хрипом, отдаваясь тягучей болью. Но теперь всего этого больше не существовало.
(
Миха прикрыл глаза: флейта намного более могущественна…
***
Миха-Лимонад стоял, прикрыв глаза и вытянув вперед руку. На его широко раскрытой ладони сидела бабочка. Даже сквозь шторки век он мог видеть, как с каждым мгновением меркло сияние – он понял, где бы там сейчас ни валандался, по выражению Джонсона, их удачливый и простой, как три рубля, Икс, его друзья умирают…
Но Миха уже знал: смерть существовала только в этом месте. И нигде больше! Голоса пустыни кипели мучительными страстями, болью и страхом, ненавистью, жадным голодом и стонами мук, глухой тоской и, всегда, вздохами разочарований перед нелепой неотвратимостью, неизбежностью тьмы небытия. Но даже здесь, в пугающей тяжести лилового горизонта была сфера небесной синевы, пленительная сфера из его снов. Бабочка пришла оттуда, и сфера перестала удаляться, она… непостижимым образом стала ближе – казалось, протяни руку.
Это место было смертельно опасным для сферы.
«Нет, не так», – вдруг подумал Миха.
Темные линии опутывали сферу, прорывали ее небесную легкость своей угрюмой монолитной тяжестью, заражали червоточиной, где, как в темном коконе, вызревал яд, отрава, и сфера была больна. Но…
Миха все еще стоял с закрытыми глазами.
Но болезнь была не в том. Совсем не в том. Болезнь заключалась в невозможности для сферы отделиться от этого места. Болезнь была в уплывающей сейчас кувалде
и в той тени, что накрыла солнечную каплю в сердце, в добровольном согласии, данном непонятно когда и непонятно кому, жить в этой тени…
Миха-Лимонад открыл глаза:
– Нет, – тихо и внятно произнес он.