Миха плотно сжал губы. Бабочка на его плече притихла.
– Нет, не силой руки, – напоминанием прошелестел голос Джонсона. – Солнцем сердца.
Вокруг них оживал Зверь.
***
«Ну, и что, ты думаешь – я не смогу ее забрать?» – только что проговорил Лже-Дмитрий.
Миха не шевелился. Ему надо держать крепче сейчас.
И что-то кольнуло Миху.
***
Лже-Дмитрий вскинул руку. Этот резкий выпад, нацеленный прямо в кувалду, обдал Миху волной плотного сухого жара. И кувалда немедленно дернулась в ответ, заставив Миху вытянуть руку и крепче ухватиться за ускользающий инструмент.
Тут же пришло ощущение, словно очищенное глухой, почти непереносимой болью во всем теле, что он делает что-то совсем не так.
Лже-Дмитрий уловил эту эмоцию, но, приняв за смятение, прочитал ее не вполне верно. Он внимательно посмотрел на кончики своих пальцев, согнутых в изящном жесте – то ли пришел поучиться дирижировать оркестром, то ли заявился на мастер-класс по кунфу. Ладонь совершила круговое движение, словно ощупывала невидимый бильярдный шар или, скорее, закручивала тяжелый канат, а потом этот вращательный жест повторила вся рука, заканчивая его гораздо более сильным выпадом. Темным пульсирующим следом в Миху ударил завихряющийся столб. Будто Лже-Дмитрий скручивал пространство, превращал его в воронку, трубу, всасывающую пасть горизонтально положенного торнадо, должного пожрать кувалду. И та вдруг ожила в Михиных руках, налилась пугающей тяжестью. Никакая сильная рука не смогла б ее удержать. Рефлекторное сжатие Михиной ладони ничего не изменило: кувалда вырвалась и устремилась внутрь воронки, внутрь этого завихряющегося прожилками черноты голодного пищевода. И тут же вся пустыня словно выдохнула, и в этих стонущих голосах, захлебывающихся воплях, зазвучали новые интонации, обогащаясь оттенками мрачного торжества.
Миха смотрел, как от него уплывает кувалда,
а потом увидел, как бабочка слабо вспорхнула и перелетела на его ладонь. Ее сияние почти померкло.