Бабушка Яга сидела на крылечке, думу думала, глядя на поганое болото. Увидела воронёнка, обрадовалась и говорит:

– Не проголодался? Пойдём, я угощу, у меня разносолов полно.

– А что такое разносолы, бабушка? – удивился Воронёнок.

– Эх, ты, бедняга! – хихикнула баба яга. – Триста лет живёшь на белом свете, а всё питаешься мышами. Не надоело?

Дерзкий Воронёнок вылупил глаза – две чёрных ягоды.

– Какие триста лет? Мне ещё года нету.

– А папка твой? А дед и прапрадед?

– Ну-у… – Воронёнок отмахнулся трёхпалою рукой. – Я за них не ответчик.

– Правильно. Ты взрослый вертопрах. Ну, проходи в избушку, чего ты на крылечке расшиперился?

Он зашёл и ахнул. Вот так избушка. С виду как будто сарай, а внутри поместился дворец, отделанный серебром да золотом.

– Нравится? – Бабка хохотнула, показывая гниловато-ржавый зуб, напоминающий коготь медведя. – Если хочешь, я тебе цельную палату выделить могу. Живи, не жалко. Шибко ты мне приглянулся. Рано встал на крыло. Дальше всех улетел. У тебя, скажу я, большое будущее. Ты, милок, способен жить своим умом. А ну, возьми, примерь, милок. Это цилиндр. Шапокляк называется. Хороший ум надо беречь, прикрывать от непогоды. Глянь-ка в зеркало. Ой, как хорошо. А теперь возьми вот это. Хряк называется. То бишь, этот – фрак.

– Белый? Да зачем он мне? – возмутился дерзкий Воронёнок. – Я из Рода Воронов, а не какой-нибудь там белошвейка.

– Вот я и говорю, не надоело ли? – укорила Яга. – Праматерь ваша траур носила триста лет, потом прапрадед. Ну, сколько можно? Какую морду сквасишь, так и проживёшь, так у нас в народе говорят. Одевайся, милый. Мне помощник нужен на место Воррагама. А это местечко доходное. Так что ты не кочевряжься, а то я свистну-гикну, тут соберётся очередь из таких, как ты.

Уговорила бабушка Яга, соблазнила желторотого несмышлёныша. Он кровью расписался на пергаменте, клятвы стал давать и землю жрать. А после этого они полетели на какой-то великий шабаш – то ли на Лысую гору, то ли ещё куда; невозможно было разобрать в ночном круговороте созвездий и ветров. И там, на далёкой высокой горе, было посвящение – вступление на должность Воррагама. Многочисленные ведьмы, волхвы и колдуны опоили его сатанинским зельем. Хороводы стали вокруг него бурлить – замелькали шкуры волка и медведя, шкуры старого козла и молодого барана; ухваты перед глазами прыгали, грабли гребли облака, кочерга сама собой ходила, угли в кострах ворошила. Потом опять со свистом и заполошным хохотом летали в чёрных небесах, скрадывали звёзды и луну, прятали где-то в пещерах, в болотах. Потом поклонялись огромному детородному органу и совершали сумасшедшие оргии. Он тогда ещё не знал, что это называется грехом, одна из тяжких разновидностей которого – свальный грех. При свете костров и украденных звёзд он видел обнажённые человеческие тела, многие из которых были само совершенство, если на них смотреть без ханжества, без похоти. Тело птицы тоже совершенство – только совершенство может воспарить. Но тело птицы ему вдруг надоело – он загорелся желанием возыметь человеческий облик. Хотя бы на время ему захотелось почувствовать, что это такое – человек. И такая возможность ему представилась – в должности Воррагама. Кто-то рогатый, косматый подошёл к нему и прикоснулся алмазным копытом – и чёрные перья на нём загорелись от огня, забушевавшего в груди. Это была его первая страсть – оглушительная, сокрушительная. Сам не зная, что он вытворяет, он подпрыгнул, хрипло хохоча, перекувыркнулся в воздухе и опустился вдруг на две ноги, одна из которых была с копытом. И две руки он обнаружил у себя – вместо крыльев. И уже какая-то молодая ведьма – с точёными бёдрами, с тугими холмами грудей – василиском извивалась перед ним, дразнила и заманивала. А он ещё не знал, что делать с ней, он только смотрел, что делают другие с такими молодыми василисками, и ничего ему не оставалось, как только подражать их поведению. Однако вскоре надоело подражать – ведь он же был не попугай. Не скоро и не сразу дотумкался он до того, что совершенство человеческого тела таит в себе опасность несовершенства человеческой души, способной доходить до такого саморазрушительного края, до которого никогда ни зверь не дойдёт, ни птица не долетит. Человеческое тело, изящное снаружи, многие двуногие – за редким исключением – сделали вместилищем не только семи грехов. А птица – будь то ворон или сокол – веками знать не знает ни жадности, ни зависти, ни похоти, ни лени, ни чревоугодия. Зверь и птица обладают только лишь здоровыми инстинктами для выживания, для сохранения рода. И это – прекрасно. И вот тогда он спохватился – хотел покинуть облик Воррагама. Да не тут-то было. Неспроста говорится: если коготок увяз, так и всей птичке пропасть. Он уже попробовал сатанинское зелье какое-то, он стал не только бессмертным, но и бессменным в образе Воррагама. И прошло с тех пор ни много и ни мало – триста тридцать лет и триста тридцать зим.