Пастух неспешно высморкался, ладошку вытер об штаны.

– Тут уже давно не сеют рожь. Всё дурниной позарастало.

– Понятно. А до Балаклавы далеко?

Слово «Балаклава» пастуху было незнакомо. Зато была знакома баба Клава, самогонщица. Пастух за ухом почесал и посмотрел куда-то на закат.

– Ты промахнулся, парень. Баба Клава, аж вон там…

Они ещё немного поговорили, плохо понимая друг друга, и пассажир задумался, бестолково глядя в темноту.

– Где я нахожусь? – Пассажир обеими руками обвёл пространство. – Разве это не Крым?

Всадник улыбнулся, поправляя ногу в стременах.

– И снова ты маленько промахнулся. – Он потыкал кнутовищем в небо. – Ты, мил-человек, на Марсе.

Пассажир взмолился, едва не падая в копыто лошади, и пастух наконец-то смилостивился, сказал, что это – Матушка-Сибирь. Оглушённый, потрясённый и подавленный пассажир долго сидел на поваленном дереве – у воды потускневшего озера, впитавшего в себя последнюю кровиночку заката. Деревенский пастух уже был далеко – в березняке бренчало коровье ботало, будто кандалы звенели: «динь, бом, динь, бом, слышно там и тут, нашего товарища на каторгу ведут…» Пассажир смотрел по сторонам и никак не мог уразуметь, что перед ним действительно – Сибирь. Как это так? Фантастика! Но постепенно приходило осознание, и внутренний голос подсказывал: «Фантастика эта называется телепортация – мгновенное, почти молниеносное перемещение в пространстве. Это всё равно, что сесть верхом на молнию; кажется, так говорил мне учитель…»

Темнота сгущалась, и надо было идти куда-то, искать ночлег.

2

Одинокий огонёк золотился на пригорке – в избе пастуха Чистопольцева, который недавно повстречался. Простодушный, всем ветрам открытый, Чистопольцев любил повторять: «Три невольника на белом свете есть – пастух в чистом поле, зять в доме и собака на цепи». Много лет живущий под солнцем, под дождями и ветрами, этот «невольник чистого поля» имел продубленную кожу, крупными щепотками собранную под глазами, в которых лучилась детская какая-то наивность, душевное здоровье и красота, растворённая в воздухе лугов, сенокосов и чистополья. На скулах розовели румянцы, хотя пастуху уже за пятьдесят. Трудолюбивый, бережливый и припасливый, он в молодости крепкий дом поставил на пригорке, широкое подворье отвоевал у таежной округи; большой огород, выходящий к реке, серебряным хвостом играющей в тальниках, за которыми начиналось ополье, богатое чернозёмами.

Вот сюда, на огонёк, и притащился едва живой, угрюмый пассажир.

– Будто следом шёл, – разглядывая гостя на пороге, удивился хозяин, царапая небритую чалдонскую скулу. – Ну, пришёл, дак проходи, присаживайся.