Когда они направились к пьяцце, Ката сказала:

— Ты рисовал, когда я тебя узнала впервые, Тони? Я не помню.

— Да, рисовал. По правде говоря, в Англии в одном специальном маленьком ящике, закрытом на замок, хранится набросок твоей головы, который я сделал однажды вечером, и еще другой набросок, где ты стоишь на берегу нашего бассейна; там есть еще кое-какие реликвии.

— Что же это?

— О, твои письма, маленький платочек, который ты уронила и который я украл, и тому подобные сентиментальные пустячки.

— Очень мило с твоей стороны, что ты их бережешь. Ты подаришь мне эти два наброска?

— Конечно, но они ужасно неумелые, хоть и лучше того, что я делаю теперь. Я ничего не рисовал с августа 1914-го до прошлого года, и мне пришлось начать с начала.

— Тони! — вдруг сказала Ката.

— Что, милая?

— Можно мне купить гитару?

— Конечно. Тебе нужны деньги?

— Нет, у меня очень много. Но ты не считаешь это глупостью?

— С чего бы? Это было бы забавно. Ты играешь на гитаре?

— Кое-как играю. У меня была гитара, когда я была студенткой. Мы все играли. Ты уверен, что тебе это не кажется…

— Чем?

— О, ребячеством или претензией, чем-то вроде Wandervogei[236]?

— По-моему, гитара в миллион раз лучше радио. Для меня нет ничего ребяческого или претенциозного в том, чтобы иметь музыкальный инструмент, даже если не умеешь на нем играть. А ты умеешь. Ты споешь мне что-нибудь из песен Гейне, Ката?

— Попробую, но мне сначала надо поупражняться. Интересно, можно ли на Эе найти какие-нибудь ноты?

— Пожалуй; если нет, то мы попросим их выписать из Германии.

— По-моему, это просто смешно, — сказала Ката, — что в современной жизни и у современных людей считаются неловкими такие естественные и простые вещи, как покупка гитары или любовь. Я считаю, что мужчины и женщины, вероятно, очень злы, злы от природы.