— Пуля дурака любит.

— Ей, лейтенант, что дурак, что умный, — было бы в кого.

— Ну, мне на тот свет рано, мне на этом надо одного гада достать.

— Ничего ты ему не сделаешь. Он теперь высоко ходит, а ты штрафник, дезертир, — кто тебя послушает? Я смотрю так: в жизни и на войне кто кого — это и есть главная правда, а все остальное слова. Мой вот упрятал меня в штрафную, потому что я дурака свалял. Загулял крепко, трое суток в части не показывался, баба медовая попалась. Меня за шкирку и сюда.

Подошли отделенные — подполковник, два лейтенанта и рядовой. Подполковник заметно трусил, а его самолюбие страдало, оттого что приходилось подчиняться старшине.

— Ну, чего? — нерешительно спросил он.

— Полезем к черту на рога. Надо быстро, если жить охота.

— Штрафная, приготовиться! — донеслось сквозь стрельбу.

— Расходись по местам, — сказал Брыль.

Обреченные, с бескровными лицами, штрафники ждали последней команды. Тридцатьчетверки, наполнив передний край гулом моторов, пушечной пальбой, пылью и дымом, неуклюже переваливали через траншею и, взревев с новой силой, скрежеща гусеницами, покатились по нейтральной полосе.

— Пошли!..

Фролов и Брыль поднялись из окопа. За ним, помедлив, встал Васек.

Фролов, инстинктивно ощущая, как бешено секло вокруг него воздух, прикрылся танковой броней. Но прежде он успел заметить, как нерешительно поднимался Васек, и подумать, что в следующее мгновенье пуля свалит паренька наземь. Нервы и мускулы слились в неуловимом порыве — Фролов рванул на себя неокрепшее мальчишеское тело. Кольнуло что-то знакомое, пережитое, будто все это уже было — и мальчишеское плечо, и этот тяжкий узел из жизни и смерти.

— Прикройся броней!.. — крикнул, не слыша себя самого.

* * *

Чумичев лежал на кушетке, а женские руки мягко растирали ему поясницу. Болело-то не очень — так, изредка, но подлечить радикулит никогда не мешало, особенно если ты начальник политотдела дивизии и в санчасть приходишь запросто.

Чумичев отдался сладким женским прикосновениям — эта опьяняющая нега скоро кончилась бы прыжком в бурную реку взаимной ласки, но теперь прыжок запаздывал. Чумичева отвлекала мысль о Храпове.

Они столкнулись лицом к лицу. Разговор между ними не получился. Чумичев поспешил уехать, сославшись на срочные дела.

«Но чего, собственно, я боюсь? Он ничего не знает». От этой мысли Чумичеву стало легче. Теплая река приблизилась, обдала его жарким дыханием.