Молли не понимала причину своего удрученного состояния. Синтия немного отдалилась, но суть заключалась не в этом. Мачеха обладала причудливым характером, и если дочь чем-то ее огорчала, осыпала падчерицу мелкими милостями и наигранными ласками, но случалось и так, что мир переворачивался с ног на голову. Молли не удавалось привести его в порядок, и вся вина падала на нее, но сама девушка обладала слишком твердым характером, чтобы поддаваться капризам взбалмошной и неразумной особы. Она могла испытывать досаду или раздражение, но ни в коем случае не уныние. Нет, истинная причина дурного настроения крылась в том, что с тех пор, как Роджер избрал Синтию объектом страсти и постоянно оказывал ей знаки внимания, сердечко Молли горько страдало. Чувство это было искренним и открытым: она понимала, что красоте и грации Синтии, очарованию никто не в силах противостоять, а замечая многочисленные проявления преданности, которые Роджер даже не пытался скрыть, со вздохом думала, что ни одна девушка не в силах пренебречь столь нежным и искренним чувством. Она была готова при необходимости отдать правую руку, лишь бы внушить эту привязанность Синтии (самопожертвование придало бы счастливому разрешению особую яркость). Молли с негодованием воспринимала высказывания миссис Гибсон в отношении достоинства и добродетели, а когда мачеха называла Роджера деревенщиной, простофилей и прочими обидными словами, с трудом заставляла себя молчать. Однако прежние дни казались мирными и безмятежными по сравнению с нынешними: как свойственно людям благоразумным, вынужденным жить в одном доме с интриганкой, Молли ясно видела, что по какой-то неведомой причине миссис Гибсон решительно изменила отношение к Роджеру, хотя тот оставался самим собой («неизменным, как старое время» — как с обычной для нее оригинальностью охарактеризовала его миссис Гибсон). «Надежная скала, в тени которой можно найти отдых и приют», — так однажды отозвалась о сыне миссис Хемли. Следовательно, причина изменившегося к нему отношения заключалась не в нем самом.

Как бы то ни было, теперь Роджера Хемли радостно встречали в любой час и игриво отчитывали за то, что, слишком буквально поняв слова хозяйки, больше никогда не приезжал до ленча. Гость отвечал, причем просто и без тени обиды, что счел причину недовольства обоснованной и решил соблюдать требования. Во время семейных разговоров миссис Гибсон то и дело упоминала о намерении свести Роджера и Синтию, причем с таким откровенным пренебрежением к помолвке, что Молли страдала от цинизма мачехи и наивной слепоты Роджера, который шел прямиком в сеть. Ее больше не восхищало его открытое поклонение прекрасной Синтии, а виделись только козни, жертвой которых он становился, а сама девушка играла роль сознательной, хотя и пассивной, приманки. Молли сознавала, что не смогла бы вести себя так, как Синтия, даже ради завоевания любви Роджера. Сама Синтия тоже слышала все эти разговоры, и все же подчинялась предназначенной роли! Конечно, предписанные действия должны были совершаться естественным образом, но как-то раз из-за того, что они были предписаны — пусть даже намеками — Молли неизбежно воспротивилась бы: например, ушла, когда следовало остаться дома, или задержалась в саду вместо долгой сельской прогулки. В конце концов — поскольку Молли искренне любила подругу — случилось то, что должно было случиться: она решила, что Синтия ни о чем не подозревает. Правда, решение далось со значительным усилием.