— Ах, лихорадка! Но кто же за ним ухаживал? Необходимо лечение! Так далеко от дома! О, Синтия!

— Не думаю, что за беднягой вообще кто-то ухаживал. Вряд ли в Абиссинии есть больницы, сиделки и доктора. Но он взял с собой много хинина; кажется, не напрасно. Во всяком случае, пишет, что сейчас уже здоров!

Минуту-другую Молли сидела молча, а потом спросила:

— Каким числом датировано письмо, Синтия?

— Не посмотрела. Декабрь… да, десятое декабря.

— Почти два месяца назад, — заметила Молли.

— Да. Но я решила, что не стану напрасно беспокоиться, когда Роджер уедет. Если что-нибудь… случится, — пояснила Синтия, подобно большинству людей, используя эвфемизм к слову «смерть» (безобразное слово, которое не хочется произносить во цвете лет), — все закончится прежде, чем я узнаю о болезни, так что все равно ничем не помогу. Разве не так, Молли?

— Нет. То есть, конечно, все правильно, вот только сквайр не смог бы принять истину настолько легко.

— Когда получаю письма от Роджера, всякий раз отправляю его отцу небольшую записку. Но вряд ли стоит упоминать о лихорадке. Правда?

— Не знаю, — ответила Молли. — Говорят, что надо сообщать обо всем, но я бы предпочла неведение. Будь добра, скажи, есть ли в письме еще что-нибудь, что мне можно узнать?

— О, любовные письма всегда невероятно глупы, а это глупее, чем обычно. Можешь прочитать вот этот отрывок. — Синтия снова бегло просмотрела строчки и отметила пальцем точные границы. — Сама я его пропустила, потому что показалось скучно: там речь идет об Аристотеле и Плинии. А я пока пришью к шляпке ленты, чтобы было в чем отправиться с визитами.

Молли взяла письмо и подумала, что Роджер держал его в руках в той далекой пустынной земле, где никто не знал о его судьбе. Чуткие тонкие пальцы почти ласкали тонкую бумагу деликатным прикосновением. Молли увидела названия книг, которые, приложив старание, могла бы найти в Холлингфорде. Возможно, подробности и ссылки делали письмо сухим и скучным для кого-то, но только не для нее. Ведь Роджер сумел разбудить живой интерес к своим научным занятиям. Однако он извинился, заметив, что в диком краю больше не о чем писать, кроме как о своей любви, исследованиях и путешествиях. В джунглях Абиссинии не было общества, веселья, новых книг и светских сплетен.

Здоровье Молли пошатнулось; возможно, это стало причиной излишней впечатлительности. Отныне все дневные помыслы и ночные сновидения касались только болезни Роджера: в ее воображении он лежал одиноким и неухоженным в дикой чужой стране. Ее молитва звучала так же, как обращение истинной матери в суде царя Соломона: «О Господи! Даруй ей живого ребенка и не убей его!» [44]