— Разве корабль уже не ушел? О, надо было тебе напомнить! На почте висит объявление, что письма должны попасть в Лондон к утру десятого числа, а не к вечеру. Ах как жаль!

— И мне тоже, но уже ничего не исправить. Остается лишь надеяться, что задержка письма компенсируется радостью его получения. Куда больше меня тяготит недовольство твоего отца. Я его обожаю, а он превратил меня чуть ли не в преступницу. Понимаешь, Молли, я не встречала людей таких высоких моральных принципов и просто не знаю, как себя вести.

— Постарайся научиться, — мягко посоветовала Молли. — Роджер тоже высокопорядочен и вряд ли станет терпеть недостойное поведение.

— Ах, но ведь он любит меня! — воскликнула Синтия с очаровательным сознанием собственной власти.

Молли молча отвернулась: бессмысленно отрицать правду, да и ни к чему. Надо стараться ее не чувствовать: не чувствовать, что на собственном сердце тоже лежит тяжкий груз, в причину которого не хочется вникать, что всю зиму жила так, как будто солнце утонуло в сером тумане и больше никогда не засияет. По утрам просыпалась со смутным ощущением внутреннего разлада. Мир существовал неверно, а если она родилась, чтобы его исправить, то не знала, как это сделать. Несмотря на наивность, Молли не могла не чувствовать, что отец недоволен женой, которую сам выбрал. Долгое время его внешнее благодушие удивляло. Иногда удавалось бескорыстно радоваться удовлетворенности доктора, но чаще природа брала свое и Молли едва ли не раздражалась от того, что считала его слепотой. Однако сейчас что-то заставило отца измениться, и это «что-то» по времени совпало с помолвкой Синтии. Отец стал не просто чувствителен к недостаткам жены, а совершенно нетерпим, да и поведение его наполнилось едким сарказмом не только по отношению к ней, но и к Синтии, и даже — хотя очень редко — к самой Молли. Мистер Гибсон не был склонен к проявлениям страсти и кипению чувств: эмоциональные срывы принесли бы облегчение, даже если бы заставили осуждать себя за несдержанность, — однако и в речах, и в манерах доктор неизменно оставался спокойным, твердым и порой язвительным. Теперь Молли тосковала по той счастливой слепоте, в которой отец провел первый год брака: все-таки грубых нарушений семейного мира тогда не происходило. Кто-то мог решить, что мистер Гибсон принял неизбежное, однако сам он обходился народной мудростью: «Что толку плакать из-за убежавшего молока?» Он принципиально уходил от открытых столкновений с женой, прерывая дискуссии едким замечанием и покидая комнату. К тому же сама миссис Гибсон обладала вполне миролюбивым нравом и предпочитала, словно кошка, мурлыкать в приятном спокойствии. Она не понимала саркастических замечаний. Сарказм ее беспокоил, однако, не умея постичь всей глубины смысла и не желая напрягаться, она старалась как можно быстрее забыть странное высказывание, и все же чувствовала недовольство супруга и по-своему переживала. В этом отношении матушка и дочь были очень похожи: подобно Синтии Лили Киркпатрик всегда обожала всем нравиться и старалась восстановить добрые отношения, если не считала их окончательно утраченными. Порой Молли тайно занимала сторону мачехи: казалось, сама она никогда не смогла бы так же терпеливо выносить резкие замечания отца. Обида пронзила бы сердце, так что она либо потребовала бы объяснения и добралась до сути, либо погрузилась в отчаяние. А миссис Гибсон в таких случаях дожидалась, когда муж выйдет из комнаты, и произносила скорее удивленно, чем обиженно: «Кажется, сегодня наш дорогой папа слегка не в духе. Надо сказать кухарке, чтобы приготовила что-нибудь особенное на обед. Уверена: настроение мужчины зависит от комфорта в доме».