— Ничего бы это не изменило, — призналась Синтия. — Я знала, что нравлюсь ему, а мне нравится, когда я нравлюсь, и всегда стремлюсь к тому, чтобы все вокруг меня любили, но при этом не заходили слишком далеко, потому что могут возникнуть неприятности. Отныне и до конца своих дней буду ненавидеть всех рыжих. Подумать только: какой-то мальчишка стал причиной серьезного недовольства твоего отца!

На языке у Молли крутился вопрос, который очень хотелось задать. Она пыталась сдержаться, и все-таки вопрос выскочил сам собой:

— А Роджеру ты об этом расскажешь?

— Не знаю, не думала, — пожала плечами Синтия. — Пожалуй, незачем. Может, потом, если все-таки поженимся…

— «Все-таки поженимся»… — тихо повторила Молли, но Синтия не обратила на восклицание внимания, закончив мысль:

— Когда увижу его лицо, почувствую настроение, расскажу, но не в письме, когда он далеко: может неправильно понять.

— Боюсь, даже расстроится, — заметила Молли. — И все же, наверное, очень здорово иметь возможность с кем-то делиться всеми своими трудностями и проблемами.

— Да, но я не хочу его тревожить. Куда лучше писать веселые письма, чтобы ему легче жилось среди африканцев. Ты вот повторила: «Все-таки поженимся». Знаешь, Молли, я не верю, что когда-нибудь выйду за Роджера замуж: сама не знаю почему, но такое у меня предчувствие, — поэтому лучше не посвящать его в свои секреты, иначе потом станет неловко!

Молли уронила рукоделие и застыла, глядя в пространство, а потом проговорила:

— По-моему, Синтия, это разобьет ему сердце.

— Глупости. Уверена, что мистер Кокс приехал сюда с твердым намерением сделать предложение тебе. Да-да, не красней так отчаянно. Наверняка ты поняла это не хуже меня, однако предпочла держаться отстраненно и даже неприязненно, а я пожалела его и утешила раненое тщеславие.

— Разве можно… как ты смеешь сравнивать мистера Роджера Хемли с этим Коксом? — в негодовании воскликнула Молли.

— Нет-нет, ни в коем случае! — возразила Синтия. — Они совершенно разные. Не принимай все так близко к сердцу: можно подумать, что это тебя обвинили во всех смертных грехах, а не меня.

— Да ты просто недооцениваешь Роджера! — заявила Молли, которой потребовалось немало мужества, чтобы произнести эти слова, хотя она сама не знала, что ей мешает.

— Неправда! Я высоко его ценю! Просто не в моем характере впадать в эйфорию, да и вообще не верю, что способна когда-нибудь влюбиться. Но я рада, что он меня любит и счастлив, и считаю его самым достойным джентльменом из всех, кого знаю (разумеется, за исключением твоего отца, когда не сердится). Что еще сказать, Молли? Хочешь, чтобы я назвала его красавцем?