Снизу, из сеней, послышались шаги, но сейчас же умолкли. Потом снова шаги и снова застыли. Это Марья Петровна. Мне кажется, она слышала мои последние слова. Наверное, ждет теперь, что Прохор ответит.

— Я виноват перед организацией, — сказал он твердо и, показалось мне, сказал с глубоким душевным облегчением и удовлетворением, как случается, когда человек наконец открывает, что не малая доля его бед заключена в его собственной ошибке.

Мне оставалось теперь передать Прохору поручение переправить Агашу в деревню.

По дороге сюда я представлял себе, как это произойдет, как я объявлю этому издерганному, измученному человеку новость, которая осветит и согреет его радостью. Мне казалось, что в первое мгновение он захочет остаться наедине со своим счастьем, а потом кинется ко мне, обнимет меня. Может быть, он заплачет. Весь сияя, весь полный радости, он, однако, напустит на себя деловую озабоченность и начнет тут же прикидывать, как и что он придумает получше сделать, чтобы успешно выполнить порученное ему дело и оправдать доверие и надежды товарищей.

Все это я в воображении видел до подробностей и сам ликовал и радовался Прохоровой радостью.

Но теперь я решил, что невозможно следовать поручению Сундука. Мы с ним неточно представляли себе теперешнее душевное состояние Прохора. Он слишком потрясен. Его надо поберечь, не трогать. Надо дать ему успокоиться, передохнуть и снова овладеть собой.

— Прохор, дай мне твою руку, и вот тебе моя рука. Держись достойно. Ты — наш товарищ. Мы не верим, что ты провокатор. Как это обвинение возникло и какая этому подкладка, все это выяснится. Ты нашему расследованию спокойно доверься. Все до мельчайших подробностей из твоих встреч и разговоров с махаевцем вспомни — потом расскажешь Тимофею. Он, когда сочтет это нужным, конечно, с тобой повидается. Ему лучше знать, где и когда. Но обязательно с тобой повидается. Держи с нами связь через твою мать. А сам старайся получше законспирироваться, Но не сиди без дела. Я тебе доставлю книги. Используй время, читай, учись. И спокойно жди.

В сенях меня остановила мать.

— Не знаю я толком, дорогой вы наш товарищ, какое и в чем, касательно моего сына, дело у вас… Но сердцем понимаю: хоть он и чистой души дитя, в чем-то вина его есть перед лучшими людьми, перед теми, кто всегда были с нами в беде и в радости. Недаром прожила я долгую, печальную жизнь. И отец мой был фабричным, и мать моя была фабричная. И девятьсот пятый год мы пережили. Я понимаю, все понимаю. И верю вам, то есть вашей партии, как самой себе. И одна только к вам всем моя просьба: если справедливо, что окажется за сыном вина, то пусть справедливо и будет наказан. Справедливо, без снисхождения! Любимый он мне сын. А пятна бесчестья не хочу и не простила бы…