— Ах ты, мямля! Ну и глупые речи! Достоинство-то в тебе есть? Ты себя сам отлучаешь от нашей семьи. Что же ты вымаливаешь, чтоб тебя считали революционером, и благодаришь за это! Ты требовать должен от нас, чтоб в тебе мы уважали революционера. Это твое право. А ты скулишь. Может быть, сейчас плакать будешь? Ты думаешь, что я тебя утешать пришел или извиняться перед тобой за нашу организацию: обидели, мол, тебя зря, заподозрили, прости нас?..

Пока я говорил, Прохор стоял бледный и бледнел все больше, до последней кровинки. Но вдруг сразу вспыхнул, как освещенный багровым пламенем.

— Как это легко говорить! Я отлучил себя сам? Значит, это я сам скрыл от себя явки и назначил новые? Это я сам от себя перебегал на другую сторону?

— Если ты революционер и наш товарищ, то должен понять необходимую, неизбежную предосторожность организации. А разве мы тебя бросили? А Тимофей к тебе разве не заходил? Ему организация поручила…

— Заходил он…

— Сколько раз?

— Ну, раза три.

— Что это значит «раза три»? Три или не три?

— Ну, три.

— Три раза в течение четырех дней? Почему ты не объяснился с ним?

— Он ни разу не застал меня дома.

— И я тоже сейчас не застал тебя дома! Так, что ль?

Прохор не отвечал.

— А разве ты сам не мог зайти к Тимофею? Он же легальный, и где живет, все знают.

— Мне было стыдно, я боялся, что меня он выгонит. Мне сказали, что меня уже обвинили…

— Кто сказал?

— Махаевец. Встретил и говорит: «Дело твое кончено, разобрали, обвинили, объявят провокатором и портрет твой напечатают в листовках и в подпольных газетах. Плюнь, говорит, и кончай с ними валандаться, с твоими большевиками. Я тебя, говорит, устрою на хорошую работу. А от твоих прежних товарищей теперь доброго не жди. А то, говорит, и прикончат, если попадешь им под веселую руку». А я ему, махаевцу-то, говорю, что не верю: «Неужели Сундук и Павел так и не выслушали бы меня?» А он говорит: «Сундук арестован, а Павла, видно, и в Москве нет, не слышно ничего о нем». Ты пойми меня, Павел… Меня же в Архангельске истерзали допросами. У меня все внутри в клочки изорвано, болит и ноет… И тут, в Москве, попал в огонь…

— Нет, Прохор, ты не прав. Не в такие передряги революционер попадает. Меня вот однажды в пересыльной тюрьме, в общей камере, чуть не убили заключенные по наговору провокатора. Что ж, ты думаешь, я разнюнился, «обиделся» на товарищей: как смели, дескать, меня заподозрить? Нет, я бился за свою честь революционера. И кончилось тем, что я разоблачил провокатора. А ты сейчас как поступаешь? Руки опустил. Как же ты смел не сообщить организации, что тебе наплел махаевец? Что же ты, не понимал, как это важно? Да за одно это тебя бы стоило лишить доверия организации.