— Как же он пропал-то? Что с ним?

— Пропал… К тому говорю «пропал», что либо он у меня ума лишится, либо зачахнет. «Вины, говорит, моей нет, а винят. Винят, а в чем — не говорят. И отступились все от меня».

— Но жив он?

— Жив.

При этом известии я сам как бы ожил:

— Где же он? Дайте его сюда! Кончилась его беда!

На это она повела подробный рассказ:

— Дело-то было как? Смотрю я в окно, говорю ему: «Кто это, Проша? Знать, Проша, это к нам?» А вы той минутой к крылечку к нашему подходили, какой-то мальчик вам показал на наше крылечко. «Никак, похоже, Проша, из твоих товарищей?» — шепчу быстро ему. А он, не видя и не желая смотреть, что и кто, прямо стрелой из комнаты и, слышу, по лестнице зашумел на чердачок. Я за ним в сени и вам открыть. Да, признаться, не так, чтоб открыть, а больше придержать, не сразу открывать, дать ему время спрятаться. А он свесился ко мне сверху и шепчет: «Крепись, не говори ничего обо мне». Я ему рукой машу: прячься. Теперь как быть-то? Подайте ему ваш голос, да чтоб не очень громко, до соседей чтоб не дошло…

Я бегом бросился в сени и взлетел по лестнице под самую крышу.

Тихо и пусто было на чердаке. Пахло слежавшейся пылью. Низко висела паутина по углам и на переплетах рамы слухового оконца. Упала и стукнула где-то капля. Глаз освоился с сумеречным освещением, и я различил в углу дырявой крыши капель. Крупные капли собирались медленно и, казалось, нехотя отрывались от стропила, с легким плеском ударяясь об высокий боров, густо обмазанный глиной. За боровом мне почудилось дыхание. Я окликнул:

— Прохор? Это я… Прохор!

Никакого отзвука. Мне стало досадно.

— Да где же ты? Ну, чего ты прячешься?

Опять нет отзвука. Перелезаю через боров в самый темный уголок и вижу: скорчившись, уткнув голову в рваное тряпье, лежит мой Прохор.

Я не мог сдержать раздражение:

— Ну, обернись ко мне! Что это за штуки — от товарищей прятаться? Ну-ка, выходи живее. В чем дело?

Прохор не двигался.

— Последнее мое слово, Прохор: не отзовешься — уйду. Ты позоришь в себе революционера. Не революционер, а слюнтяй ты после этого. Ухожу.

Прохор вылез, распрямился, подошел.

— Значит, ты по-прежнему считаешь меня революционером? Ну, спасибо за это!