— Ох, дура ты, Луша, дура! Только ведь лишнее мученье мальчику от твоих слез, — сказала Авдотья.

— Да что ж, я сама того не понимаю, что ль, Дуняша? Понимаю, да мочи нет…

— Ну и что же Афонька на твои слезы?

— Он, веришь ли, Дуня, посмотрел на меня строго… ну, веришь ли, прямо как его покойник отец. Тот ведь крепок был… Ну, думаю, он сейчас мне объявит: «Возьми, мамка, обратно домой, буду тебе, мамка, служить верой-правдой, во всем слушаться, только возьми отсюда…» Ан нет! «Что ж, говорит, тужить? Тужить, мама, не надо… что сделано, то сделано. А вот как приеду к тебе на будущий год к Святой на побывку в новых яловочных сапогах, так все вы и ахнете! И еще гостинцев привезу! Вот и скажете тогда: ай да Афанасий!» Сказал он это и засмеялся. Засмеялся, а у самого-то, бедняжечки, слезинки на ресничках…

— Герой мальчонка, герой, — сказала Авдотья, вытирая глаза.

— Чистый кремень! — подтвердила Лукерья.

Уходя от них, я на повороте из переулка столкнулся с Бескозыречным. Он возвращался домой.

— Ну, что?

— Плохо, товарищ Павел. Зря прождали. Не явились волки. Либо что почуяли, либо просто так. И то сказать — им какой хочешь ресторан для свиданий выбирай, взяли и перешли в другой… пойди теперь, поймай их. И подумать только — такая подлая измена. Как это так может быть: перекинуться от своих к чужим? Нет на свете хуже этого.

Мне снова так захотелось увидать Клавдию, что я тут же поспешил проститься с Бескозыречным.

— Что такое с вами, товарищ Павел, что так встрепенулись вдруг? — удивился Бескозыречный.

Я ничего не ответил и быстро зашагал прочь. Отойдя немного, оглянулся: Бескозыречный стоял на месте и глядел в мою сторону.

Я шел, а на сердце все нарастала и нарастала радость. Соприкосновение с ненавистным миром еще больше обострило во мне ощущение нашего морального превосходства над врагами.

И как мне не чувствовать себя счастливым, когда на каждом шагу я вижу и убеждаюсь, что преданность революции жива в народе и возрождается с новой силой!

Ликующее чувство большой, осмысленной жизни, полной захватывающей борьбы и постоянно подтверждаемой уверенности в победе, слилось в эти мгновения с ощущением моей собственной молодости, здоровья и первой моей любви.

Я сейчас пойду к Клавдии. Я хочу ее видеть хоть на один миг. Впрочем, где я? Почему пусты улицы? Неужели так поздно?

Оказывается, опять, как и в первый день после возвращения из ссылки, мои ноги еще раньше меня приняли решение. Они влекли меня туда, куда стремилось мое сердце. Я уже был недалеко от места, где теперь поселилась Клавдия.