На рассвете колонна остановилась. Подводы быстро замаскировали. Роты одна за другой выступали на исходные позиции.

Профессор уже без халата, в обыкновенной крестьянской одежде, с большой медицинской сумкой через одно плечо и карабином через другое метался от одной роты к другой. В каждой группе, в каждой роте были свои врачи, свои медицинские сестры, и каждому из них нужно было своевременно подсказать, посоветовать, как вести себя в бою, как спасать раненых.

Профессор никогда не приказывал, хотя имел право делать это, он только советовал. Но его советы выполнялись с большей четкостью и старательностью, чем суровый приказ какого-нибудь крикливого начальника. И не только врачи прислушивались к его советам. Как-то уж вошло в привычку, что командиры считали своей обязанностью перед выходом на боевое задание заглянуть на несколько минут в палатку Петра Михайловича.

— Смотри какой казачина! — воскликнул профессор, сворачивая с дороги, чтобы пропустить всадников.

Из седла приветливо поклонился ему грузный партизан в буденновском шлеме, в сером плаще, который делал его фигуру неуклюже-одутловатой, с санитарной сумкой и с автоматом на шее. Это был Константин Назарович.

— Счастливого вам пути! — крикнул вслед всадникам Буйко.

Каждый день перед боем он желал всем счастливо вернуться в лагерь. Но не всегда эти пожелания сбывались. Многие из партизан навечно оставались там, где кипели бои.

В сизой мгле рассвета под деревьями обнимались, прощались перед боем друзья, выступавшие в разных направлениях.

Вслед за конниками из лагеря тронулась рота Миколы Полтавца. Профессор пошел с нею. Он почти всегда ходил в бой с этой ротой. Уж очень ее командир напоминал Петру Михайловичу старшего сына, и профессору не хотелось разлучаться с этим родным образом в минуты опасности.

Лес просыпался безмятежным пением незримых птиц. Где-то в темных кустах беспечно куковала кукушка. Небо светлело — чистое, ясное, предвещавшее жаркий солнечный день. На высокой траве сверкали капельки холодной росы.

По дороге Петра Михайловича догнал Саид, спешивший к своей роте, которая ушла вперед. Он четко козырнул профессору и вместо приветствия мягко улыбнулся.

— Ай, дэнь будит! Жара будит!

— Ты только сам не будь слишком горячим, — по-отечески посоветовал профессор. — Горячишься очень. Под пули лезешь. Сколько раз говорил тебе — не горячись!

Но партизаны, быть может, именно потому так яростно бросались навстречу опасности, что чувствовали рядом с собой ученого, знаменитого врача, с которым, казалось, не страшны были никакие раны.