Не прошло и часа, как на опушке завязался бой. Лес гремел, наполнялся трескотней автоматов, пулеметов, и деревья все плотнее обволакивались сизым пороховым туманом. Вражеские мины беспрестанно со свистом и воем проносились над головами. Немцы не ожидали партизан с этой стороны, и поэтому их стрельба длительное время была беспорядочной. Мины падали в лесу, не принося вреда людям.

Собственно, в этом и было тактическое преимущество партизан перед превосходящими силами вооруженного до зубов врага: партизаны навязали ему бой там, где его не ждали.

Но вот мины начали все точнее и плотнее накрывать передние ряды партизан. Рота Саида и рота Миколы Полтавца, взаимодействовавшие в бою, попали под бешеный минометный и пулеметный обстрел.

Вдруг сильной взрывной волной профессора отбросило в сторону. Почти в тот же миг кто-то с силой рванул его за ноги и стащил в яр. Профессор протер глаза: возле него сидел черный от пыли Саид и с укоризной качал головой:

— Ай-ай! Зачем горячился? Сколько раз говорил — не нада горячился! Ни харашо!

И в самом деле, если бы Саид вовремя не стянул профессора вниз, он уже не поднялся бы с пригорка: на том месте, где он упал, минуту спустя взорвалась вторая мина. Но как только Петр Михайлович пришел в себя, его снова потянуло на бугорок, откуда он услыхал чей-то знакомый крик.

Вскоре ему сообщили, что Микола Полтавец не то тяжело ранен, не то убит.

Бой продолжался. Он гремел весь день. Под вечер немцы не выдержали неожиданного флангового удара конников Бовкало и отступили. А ночью отряд, маневрируя, длинной колонной снова пробивался сквозь темные лесные чащи.

Профессор ехал на подводе вместе со стонавшим Полтавцем. Изуродованный осколками мины, молодой друг Петра Михайловича был близок к смерти. Все время, пока колонна двигалась, профессор, как ребенка, держал его, забинтованного, на своих руках.

За лето Петр Михайлович потерял в боях многих своих друзей, но опасное ранение Миколы ощутил особенно остро. Профессор был далек от предрассудков, но жизнь этого юноши он почему-то неразрывно связывал с мыслью о жизни своего сына, будто они зависели одна от другой. И может быть, потому, что именно он, этот юноша, в первую же минуту встречи во вражеском тылу так живо, отчетливо напомнил ему старшего сына.

Следующий день снова прошел в боях, а ночь — в тяжелых и изнурительных переходах.

* * *

Бои становились все ожесточеннее. На фронте немецкие войска терпели одно поражение за другим, неудержимо откатывались назад. В некоторых местах фронт уже приближался к Днепру. Немецкое командование, напуганное широким партизанским движением — этим своеобразным вторым фронтом в тылу своих войск, вынуждено было бросить против партизан отборные эсэсовские части, чтобы очистить себе путь к отступлению.