– Вы слышите? – обратился сэр Хьюго к Грандкорту.

– Да, – подтвердил тот, не изменив выражения лица. – Чертовски трудно соответствовать требованиям.

Сэр Хьюго счел сцену естественной игрой молодоженов, однако Деронду поразила обманчивая двойственность Гвендолин: вызывающая сочувствие, почти детская искренность в следующий момент сменялась гордой скрытностью. Он постарался найти убежище в обществе мисс Джульетты Фенн – молодой леди с таким непривлекательным лицом, что несколько месяцев назад Гвендолин не считала даже возможным ревновать к ней. Тем не менее, когда компания достигла кухни – отлично сохранившейся части старинного здания с глубокими темными нишами в каменных стенах, с огромным очагом, пламя которого играло в начищенной до блеска оловянной, латунной и медной посуде, и высоким сводчатым потолком, под которым звонко раздавались голоса и прочие звуки, – необыкновенная красота пространства не заинтересовала Гвендолин, а подробные объяснения сэра Хьюго показались неуместными, поскольку Деронда оставался в стороне и беседовал с другими дамами. Неважно, что остальные джентльмены воспользовались возможностью и тут же заняли освободившееся место: что за польза от их восхищения, если ее мучило неприятное ощущение умственного превосходства Деронды, рядом с которым она чувствовала себя ничтожеством? Мистер Вандернодт казался особенно невыносимым, настойчиво рассказывая о кухне лорда Блоу.

– Пожалуйста, не заставляйте нас осматривать две кухни сразу! От этого становится вдвое жарче! Я должна немедленно выйти! – не вытерпев, воскликнула Гвендолин и решительно ретировалась на свежий воздух.

Грандкорт уже стоял во дворе, и как только жена подошла, проговорил:

– Я пытался понять, сколько ты еще собираешься торчать в этом проклятом месте.

Посмотрев, приближаются ли остальные, Гвендолин ответила:

– В верхней одежде действительно было слишком жарко.

Далее все направились по гравийной дорожке, которая привела на просторный двор, где стояла прекрасная церковь, давным-давно – возможно, со времен варваров-завоевателей, находивших ханжеское удовлетворение в оскорблении жрецов Бала и образов небесной царицы Ашторет, – превращенная в конюшню. Внешняя часть постройки, кроме заложенной кирпичом и увитой плющом двери, выглядела обезображенной, лишенной флеронов и горгулий. Хрупкий известняк раскрошился и отвалился кусками, уступив агрессии мягкого темного лишайника. Высокие узкие окна также были заложены кирпичом, а широкие верхние защищены решетками или вентиляционными ставнями. В лучах низкого зимнего солнца церковь представляла поразительную картину. Впрочем, если отбросить духовное или благочестивое негодование, глаза с удовольствием впитывали пикантную живописность старины. Каждый из увенчанных точеными арками приделов, где сквозь пыльный налет на окнах просвечивали алые, оранжевые, голубые и светло-сиреневые островки витражей, был превращен в стойло. Хоры были уничтожены, пол выровнен, вымощен и дренирован по новейшей технологии. Проникающие сквозь верхние окна мягкие лучи освещали лоснящиеся коричневые и серые бока и крупы; красивые конские морды с трепещущими ноздрями, с живым интересом глядящие поверх лакированных темных перегородок; сено, свисающее с крюков там, где когда-то из алтаря взирали святые; охапки золотистой соломы; маленького бело-коричневого спаниеля, уютно устроившегося на спине старой лошади, и похожих на четырех изувеченных мучеников древних ангелов, по-прежнему поклоняющихся своему затерянному богу. Весь этот удивительный мир венчала величественная остроконечная, не тронутая побелкой крыша. Сквозь паутину и полумрак она таинственно являла свои линии и цвета, в то время как каждый стук копыта наполнял свод раскатами грома – настолько мощными, что с улицы доносился ответный лай собак.