Длинная дорога настраивала на поэтический лад, и Ваня за это время придумал несколько новых рифм и метафор. Он хорошо знал, что обязательно напишет стихи о Москве и Петрограде. Может быть, после поездки многое исправит в поэме «Бунт поэтов», над которой он все еще продолжал работать.

Вагон покачивало; многие ребята вели себя возбужденно, словно хлебнули хмельного.

Поезд был куском новой жизни, неудержимо мчащейся вперед. К Ване часто подходил высокий загорелый парень с лицом, осыпанным синими конопатинами, и, остановившись рядом, курил у раскрытого окна. Фабзавучник еще в Чарусе обратил внимание на этого парня, примостившегося в дальнем углу на чужих узлах и зубрившего «Азбуку коммунизма». Парень не выдержал, заговорил:

— Вот отважился держать экзамен в Московский университет. Получил направление из шахткома, — и в доказательство показал бумагу, меченную прямоугольным штампом и круглой печатью.

Маялись в вагоне от духоты многолюдные семьи, едущие в Сибирь, на строительство какого-то завода. Кричали малые ребятишки. Как всегда в дороге, люди много ели и спали.

Трое пожилых мужчин, похожих на монахов, громко спорили о патриархе Тихоне.

Ваня прислушался. Говорили, что патриарх Тихон распространил по церквам свое послание-прокламацию с призывом к верующим — противиться советской власти. Эта прокламация, попавшая в самые отдаленные уголки страны, превратила православную церковь в политическую организацию. Тихон был судим, отрекся от патриаршества, и вот сегодня газеты опубликовали постановление Верховного суда об освобождении из-под стражи гражданина Василия Белавина (бывшего патриарха Тихона), отмежевавшегося от зарубежной и внутренней контрреволюции.

— Надо нам теперь, отче, жить тише воды, ниже травы, — басил высокий верзила, макая бублик в стакан водки. — В мае Московский губревтрибунал благословил к стенке одиннадцать священников, сопротивлявшихся изъятию церковных ценностей. Этого, отче, нам забывать не надо.

— Как забудешь. Я и не забываю, — сокрушенно отвечал второй, прикорнувший на огромных узлах.

Перед отъездом в Чарусе стояли теплые, солнечные дни, и ребята отправились в дальнюю дорогу без пальто и плащей, да и не у всех они были.

Москва встретила холодом и дождем.

Поселились в клубе московских трамвайщиков на Пушечной улице, недалеко от Лубянской площади. В просторном клубе давно перестали топить. Никто не догадался взять с собой одеяла, и ребята, спавшие на диванах, изрядно продрогли. Ваня с Альтманом спали на полу, на пушистом пыльном ковре, накрывшись тяжелой полой этого ковра.