И до чего же красиво, в такт волшебной музыке, плескалось широкое озеро, ветер рябил зеленую воду, шелестел султанами камышей; казалось, ветер доносит в зал едва ощутимый запах отцветших кувшинок.

Первый акт промелькнул, словно интересная страница, перевернутая резким порывом ветра.

В антракте Гасинский отправился покурить, Чернавка ушла к Вале Овчинниковой, а Ваня весь антракт просидел в зале, раздумывая над тем, что увидел.

Начался второй акт.

Казалось, прямо с неба опустилась шумная стая лебедей, и в самом деле не поймешь, то ли это птицы, то ли девушки, и среди них всех лучше тонкая, стройненькая Одетта с маленькой короной на голове, красивая и гордая, как королевна из сказки, давным-давно читанной в детстве. Ваня так и впился в нее взглядом. Как ни ослепительна была Одетта, а очень сильно напоминала ему родную сестру. То же бледно-матовое лицо, те же гибкие, по-детски худые руки и застенчивая улыбка — все, все как у Шурочки.

— Хороша, как песня, — шепнул Ване Гасинский, не отрывая от глаз маленького, украшенного перламутром бинокля, который он взял напрокат в раздевалке.

Убаюканный волнами музыки, Ваня находился в каком-то странном полузабытьи и не услышал того, что шептал Гасинский. И даже на сцене среди сотни невиданно красивых и словно бесплотных девушек видел только ее одну, Одетту. Ему казалось, что он любит эту девушку-птицу, как никого никогда не любил.

Танцы трех и шести лебедей, танец невест, испанский, неаполитанский, венгерский, мазурка, сменяя друг друга, проносились перед ним вихрем, а он только того и ждал, чтобы снова появилась прекрасная Одетта.

И вдруг на его глазах светлая Одетта превратилась в черную Одиллию. Что-то демоническое, обжигающее, коварное появилось на ее нежном удлиненном лице. Она пугала. Девичий порыв сменился расчетливой торжествующей злобой.

Но Одиллия исчезла с рыцарем Ротбартом, прикрытая его красным плащом, и снова белая лебедь забила крыльями перед глазами очарованного Вани.

— Какая законченная техника! — шептал Гасинский. В его голосе слышалось что-то напыщенное: видимо, он строил из себя знатока. — А тридцать два фуэте! Это шедевр.

— Что такое фуэте? — спросила Чернавка.

— Ну, вертится на одной ноге, — объяснил Гасинский.

— Перестаньте болтать! — грубо попросили сзади, и этот прозаический голос на минуту спустил Ваню с небес на землю.

Не только зрители восхищались Одеттой. Ваня видел, с каким восхищением смотрели девушки-лебеди на свою подружку, на ее гибкие руки, на то, как она плывет в воздухе, будто и не касаясь земли. И только когда занавес задернулся и Одетта вышла раскланиваться, Ваня сообразил, что она не видение, а артистка.