— Представляю, какие скандалы породила эта борьба, — вставил Гасинский, стараясь понять, для чего девушка говорит все это.

— Айседора говорила, что пока еще ни одна женщина в мире не поведала полной правды о своей жизни, — продолжала Люся, — она уверяла, что женщина, которая напишет правду о себе, создаст величайшее произведение. Айседора пишет такую книгу. Она великая женщина! Она прочитала все книги, посвященные искусству танца, от древних египтян и до наших дней. Она называет учителями танца Жан-Жака Руссо, Уолта Уитмена и Ницше.

— Ну Ницше это уже совсем зря, — перебил Гасинский. — Вы что же, разделяете ее убеждения?

Люся попробовала посмотреть на Гасинского убийственным взглядом и, поняв, что из этого ничего не вышло, звонко расхохоталась и продолжала:

— Айседора, напоминающая телосложением Венеру Милосскую, иллюстрировала танцами стихи Омара Хайяма, и всю жизнь создает новые формы танца и еще не открытые движения. У нее в особняке на Кропоткинской улице под стеклом висит телеграмма, подписанная Луначарским, датированная весной 1921 года: «Одно только русское правительство может вас понять. Приезжайте к нам: мы создадим вашу школу». Я помню телеграмму дословно.

После обеда Юрий Александрович полушутя попросился в кино.

— Идите! — улыбаясь, разрешил Ваня.

Он любил оставаться наедине, думать, прислушиваться к шуму крови, гудящей у него в жилах. Что-то необыкновенное и радостное свершалось в нем последнее время, увлекало, звало, обновляло тело и душу. Даже сны его переменились. Снились обнаженные женщины, сражения, бегущие табуны коней, ледоходы и молнии, океаны и горы, освещенные солнцем.

Вернулся Гасинский поздно, и опять-таки со своей девушкой. Вошли они на цыпочках, Юрий Александрович окликнул Ваню, но тот, хотя и слышал их, не отозвался.

— Спит, — шепнула девушка.

— Тсс, — произнес Гасинский и приложил указательный палец к губам.

Они сели на диван и в полутемноте дальнего уголка принялись что-то шептать и целоваться, и хотя Ваня еще не был влюблен и ни разу по-настоящему не целовался с девушками, не стал прислушиваться, подглядывать, закрыл глаза и под ласковый человеческий шепот любви уснул здоровым сном, как засыпают под шум дождя.

Утром Ваня почувствовал себя совсем хорошо и смог вместе с Гасинским отправиться в Третьяковскую галерею.

Хождение по бесчисленным залам галереи, увешанным картинами, не утомило его. Наоборот, он почувствовал прилив необыкновенной энергии. Подолгу задерживая Гасинского, Ваня останавливался у портретов русских писателей. Его обворожил всевидящий взгляд голубых глаз Пушкина, поразили скорбно сжатые на коленях рабочие руки Достоевского, высокий могучий лоб Толстого, обрамленный космами седых волос.