В торжественный час приема в комсомол полагалось бы ей все рассказать самой. Она и решила говорить, ничего не утаивая. И не смогла. В последнее время вернулась к ней девичья стыдливость, о которой она давно забыла. Странные вещи происходили с ней. Даже в детстве Чернавка не плакала, а когда вышла перед притихшим собранием, слезы стали душить ее, мешали говорить.

Сейчас, взглянув на Ваню, Чернавка поняла, что парнишка, как по книге, читает ее мысли.

— Что с тобой делается? Какая-то ты возбужденная, уж не заболела ли? — спросил Ваня с тревогой.

— Ты мне нравишься, Иван, и я скажу тебе то, что не отважилась бы сказать никому… Я, наверное, скоро выйду замуж. Как вернемся в Чарусу, так и выйду.

— С кем же ты решилась связать свою судьбу?

— С Колькой, с Коробкиным Колькой. Не ожидал?

— С Колькой? — удивился Ваня. — Ну, знаешь, вряд ли его родители одобрят такой альянс. Ты хоть знакома с его матерью и отцом? У них ведь старорежимные порядки, взгляды.

— А мы и спрашивать их не будем. Теперь свобода, благословения на брак не требуется. И я выхожу замуж за Николая не для того, чтобы нахалом втесаться в богатую семью. Вот увидишь, я сделаю Кольку человеком. Колька — он знаешь какой, он недоволен своими родителями, раздражен тем, что выпало ему несчастье быть сынком нэпмана. Он сказал мне: «Поженимся, брошу все к черту, и махнем с тобой в Донбасс, добывать уголь».

— Нет, Чернавочка, не такой Коробкин, каким ты его себе вообразила. Я с ним за одной партой в школе несколько лет сидел. Эгоист он и никого, кроме себя, не любит, не признает никаких авторитетов. Он опрометчив и может натворить много бед. Не поедет он в Донбасс и на тебе тоже не женится. Это он просто так болтает, чтобы успокоить тебя, заинтересовать собой… Да и шашни у него какие-то с Нинкой Калгановой.

— Пойми ты, любит он меня! — почти истерически крикнула Чернавка и замолкла: на пороге появился Гасинский.

— Ну, полуночники, пора спать, — сказал Гасинский, выпроводил Чернавку и погасил свет. Выключатель щелкнул, как пистолет.

«Чернавка хорошая, а Колька дрянной. Зачем он морочит девушке голову?» — с неприязнью подумал Ваня, ворочаясь с боку на бок. Ночью его опять мучил бред. До мельчайших подробностей Ване мерещился товарищеский суд, и он все пережитое переживал снова. Видел он Саньку Дедушкина и Зинку Суплина, читавшего с нетерпимо длинными паузами слова приговора — «…суд постановил исключить Аксенова Ивана Ивановича из состава учеников фабзавуча…». Ваня просыпался, опять засыпал, и тогда все повторялось сызнова, и так до утра, до поры, пока не зашумели ребята, собиравшиеся на вокзал.