— Ангина! — произнес он и долго выписывал рецепт. Наказав Дедушкину, что надо делать, врач ушел.

Дедушкин тотчас побежал в аптеку.

XVIII

XVIII

Болезнь Аксенова встревожила Никитченко. Уже были куплены билеты на завтрашний поезд в Петроград; брать же с собой в дорогу больного было и опасно и неудобно.

Но Гасинский нашел выход: оставить Ваню в Москве дня на два, на три — и вызвался сам остаться с ним. За это время больному несомненно станет лучше, и они вдвоем приедут вслед за группой в Петроград.

Делать было нечего, и фабзавучники согласились с тем, что это самый разумный выход из положения.

Ребята, попрощавшись с Ваней, уехали.

Гасинский отправился за булкой и сливками для больного. Ваня остался один в огромной комнате с высокими потолками, укутанный до подбородка плюшевым одеялом, которое где-то раздобыл для него заведующий клубом, симпатичный пожилой человек в очках.

Все, что он успел повидать в Москве, поразило его и как-то ошеломило. Впервые он осознал, какая добрая сила стоит за ним и направляет его. Эта сила была — государство. Оно проявило отеческую заботу о фабзавучниках, которые еще ничего не сделали, не имеют никаких заслуг. Бесплатный проезд по железной дороге, бесплатные билеты в лучший театр страны, бесплатное питание на все время экскурсии, бесплатный доктор! Где, когда раньше он мог бы мечтать об этом?

За день до отъезда в Петроград к нему поздней ночью приходила Чернавка, поила горячим чаем. Видимо, она испытывала то же чувство неоплатного долга, которое волновало всех уезжающих ребят. Сказала:

— Мы должны отблагодарить советскую власть. Вон что она дала нам!

— А чем ты ее сейчас отблагодаришь? Мы только берем от нее, а взамен ничего еще не дали, — отозвался Ваня, прихлебывая из стакана чай.

— Ну, чем отблагодаришь! Работой, дисциплиной, усердием. Если когда-нибудь потребуется, я не моргнув глазом умру за советскую власть, — твердо сказала девушка. — Пойду за нее на любые пытки, на любые муки.

Говоря это, Чернавка разволновалась. За последнее время она была малоразговорчива. Бледное лицо ее порозовело. Она опустила ресницы. Ваня вспомнил, как ее принимали в комсомол. Она настолько растерялась, что забыла, в каком году родилась. Ваня с замирающим сердцем ждал тогда, что кто-нибудь из ребят спросит ее о прошлом, грубо обнажит чуть зарубцевавшуюся душевную рану. Будь он трижды проклят, Фонарный переулок! Он не допускал мысли, что никто в фабзавуче, кроме него, не знает о ее темном прошлом. Наверняка знают и деликатно молчат, никто даже виду не подает. Гасинский определенно знает. Он ведь упорно не хотел принимать Чернавку в фабзавуч. Принял скрепя сердце, подчиняясь приказу секретаря горкома партии, которому Чернавка в припадке отчаяния выложила все свои обиды, обнажила все ушибы и ссадины на сердце.