«Вот они, иконы народа, перед которыми не грех стать на колени», — думал Ваня.

В Третьяковке его охватила жажда деятельности, то же он испытывал при чтении романа Джека Лондона «Мартин Иден». Его потянуло немедленно сесть за стол и записать все, что он увидел и пережил в Москве; ему казалось, что из-под его пера выльется торжественная ода в честь партии большевиков.

Портрет Некрасова напомнил ему, что он собирался зайти к известному поэту Николаю Сергеевичу Северову. Адрес поэта он уже выписал из телефонной книжки. Тетрадь с собственными стихами, предназначенными специально для Северова, свернутая трубкой, оттопыривала карман пиджака.

Ваня сказал Гасинскому, что покинет его часа на два.

— В двадцать два часа будь в клубе, — напомнил Гасинский, — сегодня нам на вокзал. Как ты себя чувствуешь, голова не болит?

— Нет, все уже прошло, «как с белых яблонь дым».

По адресу Ваня добрался трамваем, благо управление московского трамвая выдало приехавшим фабзавучникам карточки с правом бесплатного проезда в продолжение месяца.

Поэт Северов проживал в старом усадистом доме, рядом с чайным магазином Высоцкого, стены которого были разрисованы бумажными корабликами и длинноусыми монголами. Вывески приходилось читать сверху вниз, по-китайски, они были написаны причудливыми буквами, похожими на иероглифы.

Квартира Северова находилась на третьем этаже, и подниматься надо было с черного хода, по узкой лестнице, неприятно пахнущей кошками и собаками.

Взойдя на третий этаж, Ваня минуты две стоял, прислонившись спиной к стене, выжидая, когда угомонится гулко стучавшее сердце. Болезнь еще давала себя чувствовать.

Не без робости нажал он кнопку звонка в конце таблички с фамилией Северова. Что-то скажет ему знаменитый поэт?

Дверь открыла полная женщина в цветастом капоте, с головой, утыканной бумажными папильотками, — видимо, жена Северова.

— Я бы хотел видеть Николая Сергеевича, — заявил Ваня, ныряя в полутемную прихожую, и назвал себя.

— Николя, к тебе.

Из комнаты, щедро залитой солнечным светом, показался лысый мужчина, одна щека его была густо намылена.

— А, Иван Иванович, заходите. Давно вас жду, — сказал лысый.

Ваня так и обомлел: перед ним был тот самый неприятный мужчина, которого он встретил на квартире у Белоножко. Однако он быстро овладел собой, шагнул в комнату, на свет.

— Какой, же вы Иван Иванович? — удивился мужчина; в руках он держал бритву.

— Очень просто! — ответил Ваня. — Произошло недоразумение: поэт Северов ждал какого-то Ивана Ивановича, а явился Ваня — тоже Иван Иванович.

— Что вам надо? — раздражаясь, спросил Северов, и по намыленному лицу его нельзя было разобрать, узнал он Ваню или нет.