— Где? — поинтересовался въедливый мужчина.

— В чарусском Пролеткульте, — снова соврал Ваня. — Я пришел, товарищ Белоножко, попросить у вас фотографию на память.

Она с улыбкой посмотрела на лицо Вани, на котором отразилась сложная гамма чувств: стыд, решимость, робость, настойчивость, искреннее восхищение.

Этот застенчивый, но и храбрый мальчик понравился ей своей непосредственностью. Она подошла к письменному столу, в беспорядке заваленному книгами и заставленному статуэтками, взяла толстый альбом, вынула из него открытку, — Ваня увидел на открытке Белоножко в роли Одетты, — обмакнув перо в чернила, сделала дарственную надпись.

Освоившись, Ваня огляделся. Комната была перегорожена китайской ширмой, за которой угадывалась постель. С потолка свисала бронзовая люстра с хрустальными подвесками, стены были украшены картинами, писанными маслом, стена, к которой прислонился письменный стол, сплошь была увешана фотографиями балерины.

Докурив папиросу, лысый мужчина раздраженно ткнул окурок в горшок с фикусом.

— Ну, что ж, Ниночка, адью, — пробормотал он и, сделав рукой изящный жест, взялся за мягкую фетровую шляпу. В дверях он задержался, в надежде, что его окликнут.

— Идите, — благосклонно разрешила балерина, и Ваня уловил на губах ее надменную улыбку, ту самую, что вчера не сходила с ярко накрашенных губ Одиллии, увидел блеснувший в ее золотистых глазах насмешливый огонек.

Лысый подошел к ней сзади, коснулся губами шеи, увитой мелкими колечками волос, и, не попрощавшись с Ваней, исчез за дверью в темноте коридора, пахнущего кухней.

— Я вам позвоню вечером! — крикнул он из темноты сердитым голосом.

— Звоните, Николай Сергеевич, — ответила Белоножко.

Без стука вошла прислуга с судками и, неодобрительно взглянув на бедно одетого фабзавучника, доложила:

— Я пойду в столовку за обедом. Брать суп или щи?

— Все равно, Варенька. Идите.

Прислуга ушла, в сердцах хлопнув дверью. Нина Белоножко протянула Ване открытку. Он перевернул ее, прочел:

«Никогда не пытайтесь увидеть актрису в жизни. Вы непременно разочаруетесь. На память слишком юному поэту Аксенову. Н. Белоножко».

«Никогда не пытайтесь увидеть актрису в жизни. Вы непременно разочаруетесь. На память слишком юному поэту Аксенову. Н. Белоножко».

— Спасибо, я всю жизнь буду хранить вашу карточку.

Ваня поднялся с кресла и стал рассматривать на стене фотографии. Среди них он увидел небольшой портрет Змиева, удивленно поднял брови:

— Никак Змиев?