Возы, сапоги, ситец, сельскохозяйственные машины, одежду, мешки с крупой и солью, косы и вилы продавало государство, и конкурировать с ним купцам-одиночкам было трудно. Правда, ситец привезли с морозовских фабрик, посуда — кузнецовской выработки, самовары были разрисованы медалями Баташовых, полученными на Парижской выставке. Но все эти богатства продавали в государственных и кооперативных магазинах и ларьках какие-то дотошные, опытные в торговле люди. Видно, государство, вопреки надеждам Светличного, все же торговать научилось.

По железнодорожным веткам, проложенным среди болот и песка, паровозы круглые сутки везли вагоны с товарами, а с низовьев Волги буксирные пароходы, надрываясь в борьбе с течением, ежедневно приволакивали пузатые баржи с керосином, мазутом, скотом, жалобно мычащим и блеющим под раскаленным летним солнцем. Вода плескалась в берегах цветная, пестрая, словно реку накрыли лоскутным одеялом. Видно, недаром Нижний Новгород считался перевальным пунктом, соединяющим волжский водный путь с железными дорогами Западной России.

Ванда любила людей со всеми их добродетелями и пороками, любила человеческую сутолоку. С утра до вечера таскала она за собой нелюдимого, быстро устающего мужа.

— Наше дело такое — одно купи, другое продай, — поучала она Обмылка.

Она приценивалась к дорогим мехам с метками знаменитого в России купца Сорокоумовского, со знанием дела щупала пахучую пеньку и просмоленные канаты, часами любовалась новенькой деревянной мебелью, которую охотно раскупали рабочие Сормовского завода.

— Купи мне шубу, — едва переводя дыхание, приставала она к Обмылку.

— Зачем тебе шуба? Мы ведь живем на юге.

— Мех то же золото: всегда можно продать и вернуть назад свои денежки.

— Хорошо, куплю, только не сейчас.

— А когда же?

— Когда будем возвертаться.

— Ну спасибочко! — Ванда, не стесняясь, при всем честном народе целовала Обмылка в облысевшую голову, а он блаженно улыбался.

Как-то пожилой усатый мастеровой обрадованно крикнул из толпы:

— Ванда? Ты? — и поспешно пробрался к ней, схватил за руку.

— А, это вы… — стараясь припомнить и не узнавая мастерового, промолвила Ванда.

— Ты что здесь делаешь? — спросил мастеровой, и глаза его загорелись.

— Приехала с мужем на ярмарку. Знакомьтесь.

— У тебя муж? — удивился мастеровой и, критически оглядев толстого лавочника, не прощаясь скрылся в толпе.

— Кто это? — ревниво спросил Обмылок.

— А я и сама не знаю кто.