— Как это?

— Да так — есть распоряжение властей распределять облигаций среди нетрудового элемента в принудительном порядке. Ну, распределяют, конечно, и по учреждениям, среди безответных служащих. Вот людишки и продают, не хватает у них пороха ждать десять лет. Каждый думает: лучше я получу сейчас четыре рубля, чем через десять лет пятерку… Ну как же, Ванда? Пустим в оборот наш капитал или будем дожидаться у моря погоды?

— А ты все обдумал, Игнат? Все ли подбил на счетах? Не обдурит нас государство? От нашего государства всего можно ждать.

— Волков бояться — в лес не ходить, — неопределенно ответил лавочник и даже пожал плечами.

— А сколько у тебя денег?

— Десять тысяч с лишком в золотом исчислении.

— Удалой долго не думает. Покупай облигации на все десять тысяч, — решилась Ванда. — Видно, плакало мое манто из норки.

— Что сделано, то свято, — решительно заявил Светличный, и лицо его преобразилось, стало значительным и властным, почти как у механика Иванова.

— А как же наша лавка? Товар-то ведь покупать надо, — всполошилась Ванда.

— Хо, лавка! — Светличный осклабился. — Еще весной покалякал я с Ванькой Аксеновым. Знаешь — пацан-пацан, а дока, доказал мне, что, объявив нэп, большевики дали свободу торговли не лавочникам и буржуям, как мы по наивности думаем, а мужикам. Почему? Да потому, что, подымая сельское хозяйство, мужики дают возможность быстрее восстановить государственную промышленность. В этом, дорогая, заключается весь фокус с нэпом. А посему над лавкой рано или поздно придется поставить крест.

— Да, это похоже на правду, — согласилась Ванда.

— Так что наше от нас не уйдет.

Нельзя было забывать, что на ярмарке могут обокрасть и даже убить. Как бы напоминая об этом, мимо скамейки прошли двое, похожие на бандюг, с обнаженными руками, покрытыми татуировкой. Покачиваясь, они скрылись в боковой аллее, но еще долго звучала их песенка:

XXI

XXI

Любаша была уверена, что Микола Кадигроб — ее родной отец. Она привязалась к нему и любила его, как дочка. Правда, иногда ей снился могучий человек с усищами, ласково убаюкивающий ее на своих огромных руках. И хотя ей никто об этом не говорил, она знала, что человека зовут Каллистрат, фамилия его Тихоненко, его убили красные, и он не чужой ей, но это упорно скрывают в семье.

Года два назад мать, роясь в сундуке, привезенном из деревни, обронила на пол фотографию мужчины в военной форме, в высокой нелепой шапке с белым султаном. Люба мельком увидела снимок и обомлела — на нем был изображен снившийся ей могучий человек.