— Тошнит меня от этих пирожных… — и, глотая слюну, добавила: — Несвежие они.

Девица была тоненькая, совсем молодая, с бледным чахоточным лицом.

— Как это — несвежие? Нехорошо так наговаривать, барышня, — возмутился официант, терпеливо ожидавший приказаний.

Ванда, пристально глядевшая на девицу, щелкнула ридикюлем, достала новенький бумажный червонец и сунула его в узенькую девичью руку:

— Плюнь ему, мерзавцу, в морду и беги отседова.

Девица робко поднялась, пробормотала:

— Спасибо, мадам… У меня дома голодный ребенок, — и, все время кланяясь, пятясь, неслышно выскользнула из подвала.

— Их тут, вертихвосток, вечерами как бабочек у фонаря, — объяснил официант, полотенцем, перекинутым через руку, вытирая высокий, с залысинами вспотевший лоб.

— Кем я только не была, а вот мадамой — никогда. Так что это она зря ко мне.

— А вас не Вандой звать? — осторожно спросил официант, все время присматривавшийся к ней.

— Нет! И точка. Получай за пиво и раки — и гуд бай! — Ванда щедро расплатилась, подмигнула официанту и потянула за собой на улицу всю компанию. Не может человек раз и навсегда освободиться от своего прошлого, оно нет-нет да и напомнит о себе.

Они вышли из прохладного подвала на раскаленный солнцем тротуар; к ним бросилась бойкая стайка мальчишек, торгующих сливочными ирисками и штучными папиросами.

Отмахнувшись от них, Бондаренко спросил:

— Кому же этого самого барашка следует отвалить?

— Коробкину Тимофею Трофимовичу, — сказал Светличный.

— Кому, кому? — Оба крестьянина приостановились от удивления.

— У него есть родной братец, большими делами ворочает на железной дороге. Все может.

— Сколько? Сколько надо дать? — В старческих глазах Отченашенко молодо вспыхнула ненависть.

— Думаю, пятьсот целковых устроит его, — прикинула Ванда. — Ведь он тоже кому-то должен дать.

— Выходит, укупорка дороже товара, — нахмурился Отченашенко.