Она была в восторге от небольшого стихотворения Тараса Шевченко, называвшегося «У тієї Катерини», перечитывала его много раз и часто, лежа в постели или сидя на неинтересных уроках в школе, воскрешала в своем воображении чернобровую красавицу Катерину и влюбленных в нее запорожцев: Семена Босого, Ивана Голого, Ивана Ярошенко.

Девочка закрывала глаза и явственно слышала, как Катерина говорит трем приятелям-запорожцам, готовым за нее жизнь отдать, что в Крыму, в неволе, томится ее единственный брат. Затем в воображении Любы возникали запорожцы, скачущие на конях по необозримой степи, заросшей цветами, вызволять ее брата; она видела, как один из них утонул в гирле Днепра, как второго схватили и посадили на кол в Козлове, видела, как Иван Ярошенко вызволил из Бахчисарая брата и вместе с ним вернулся к своей Катерине.

А Катерина выбежала навстречу и, заливаясь смехом, небрежно заявила, что это вовсе и не брат ее, а милый. Разгневанный Ярошенко саблей срубил прекрасную голову Катерины и, побратавшись с ее милым, вместе с ним на быстрых конях ускакал на Запорожскую Сечь.

Читая это стихотворение, Люба думала, что никогда бы не поступила так жестоко, как эта воспетая Шевченко Катерина. Люба с детства ненавидела ложь, и всякая неправда обижала и больно ранила ее маленькое сердечко.

Однажды она листала толстый том, взятый на столе у отца. На нем было написано: «Анна Каренина». Люба пробежала глазами страницу, выбранную наугад, в середине романа, увлеклась и принялась читать дальше. И хотя книга была не для детей, Люба все понимала.

«— Сережа! Мальчик мой милый! — проговорила она, задыхаясь и обнимая руками его пухлое тело.

— Мама! — проговорил он, двигаясь под ее руками, чтобы разными местами тела касаться ее рук», — шевеля губами, вслух читала Люба и, как живых, видела перед собой Анну Аркадьевну и ее маленького сына в одной рубашонке.

«Сонно улыбаясь, все с закрытыми глазами, он перехватился пухлыми ручонками от спинки кровати за ее плечи, привалился к ней, обдавая ее тем милым сонным запахом и теплотой, которые бывают только у детей, и стал тереться лицом об ее шею и плечи.

— Я знал, — открывая глаза, сказал он. — Нынче мое рождение. Я знал, что ты придешь. Я встану сейчас.

И, говоря это, он засыпал.

Анна жадно оглядывала его, она видела, как он вырос и переменился в ее отсутствие. Она узнавала и не узнавала его», — читала Люба, и крупные слезы, как у взрослого человека, скатывались из ее глаз, струились по щекам, впитывались в пожелтевшие страницы книги. Девочка увлеклась и не видела отца, стоявшего в переплете двери и кулаком вытиравшего глаза.