Никогда возвращение Никсши не приносило в дом его такой радости, как в этот раз, между тем как сам он тоже в первый раз возвращался домой такой смиренный, такой сконфуженный, с таким сознанием своего ничтожества, с таким разочарованием во всех надеждах. Харлампий Никитич еще спал, когда Никеша робко и нерешительно подходил к своему дому, не зная, как объяснить домашним, не роняя своего достоинства, причину бегства от Кареева и преждевременного возвращения домой. Его заметили в окно и все бросились из избы к нему навстречу. Катерина почти с воем повисла у него на шее, у старух лица были вытянутые, печальные, а Наталья Никитична смотрела даже как будто была виновата в каком преступлении: она внутренне обвиняла себя в том, что пригласила брата в дом племянника. И тем внесла к нему разоренье. Никеша остолбенел от удивления, смотря на все это непонятное для него смущение, и горе, и радость от его возвращения.

– Да что у вас поделалось? – спросил он наконец с испугом. – Все ли в доме здорово?

Женщины смотрели друг на друга, не зная, как ему ответить.

– Да что такое?… Пойдемте же в дом-от…

– Нет, родной, не ходи, – сказала Катерина.

– Да что же такое?… Скажете ли вы мне…

– Дяденька твой приехал… – ответила наконец Прасковья Федоровна.

– Какой дяденька?

Тут уж все женщины заговорили в один голос, рассказывая каждая по своему и наперебой одна перед другой так, что Никеша с трудом наконец мог понять в чем дело.

– Вот напугали-то… совсем было с ума свели… Думал и невесть что, – сказал он. – Так что, что он дяденька: разве он должен буянить и даром опивать да объедать меня? Коли хочет по-хорошему, так пожалуй живи… А то ведь можно и по шеям… Что мне, что он офицер… Я сам про себя живу, не про кого…

Никеша был отчасти рад этому неожиданному обстоятельству, устранявшему необходимость объяснять семье причину своего возвращения и доставлявшему возможность показать своим семейным, что он хозяин их и глава, без которого они ничего не могли сделать.

– У меня нет про него денег на водку… Коли хочешь – покупай на свои… А станет бурлить, я его уйму по-своему…

– Полно, Никанор Александрыч, да ты с ним не связывайся… Он убьет… – говорила Катерина. – Ты посмотри-ка на него, какой он… Страх ужасть смотреть… Того и смотри, что зашибет…

– Ну еще кто кого… Я и караул закричу, – храбрился Никеша.

– А по-моему, Никанор Александрыч, тебе с дядей в ссору вступать без нужды не годится, – заметила рассудительно Прасковья Федоровна, – потому он тебе дядя и офицер, человек старый и заслуженный… Может, он видел, что мы женщины, так нас и понимал, что мы бабьей породы, и куролесил над нами: что, мол, на них смотреть, что оне могут сделать?… Ну, да мы бабы, бабы и есть… А ты мужчина, может, тебя и посовестится… и послушает… Ты с ним в ссору не входи, а со всем своим почтением расскажи ему, что ты человек бедный, ничего не имеешь и сам живешь милостями благодетелей, что тебе взять не из чего… Что, мол, я, дяденька, очень вам рад, только что же, мол, мне делать, коли нет у меня достатков… Рад бы радостью вам всякое угощение сделать, да ведь, мол, не в разоренье же мне идти со всей семьей… Так ты все добром да лаской с ним поговори. Ну а коли и тебя не послушает, станет буянить… Опять же ты вежливым манером скажи ему, что, мол, дяденька, я сам не без защиты живу, что, дескать, меня все здешние господа любят и жалуют, и в обиду не дадут. Вот мое какое мнение… А там как знаешь… А я бы так велела…