– Курица, батюшка, курица… Покушай-ка на доброе здоровье.

– Наталья… поди сюда… Я теперь заслуженный человек… Имею чины, медали… Уважаешь ты меня?…

– Ах, родной ты мой, да как же нам всем тебя не уважать… Ты у нас один…

– Ну, хорошо… ступай… А ты уважаешь?…

Харлампий Николаич устремил свои воспаленные глаза на Катерину.

– Уважаю, дяденька… Как же можно…

– Ну, хорошо… А ты, баушка, уважаешь?…

– Какую же я имею возможность не уважать вас? Первое, что вы…

– Ну, хорошо… молчать… Никешка должен уважать… Теперь я значительный человек… я ранен… поручик Осташков… Вы меня уважаете… Брат вас обижает… Я вас хочу наградить… Я у вас останусь… К брату я не пойду… с вами буду жить. Он и меня обижал… не присылал денег… Я у вас останусь… Ну, кладите меня спать…

Наталья Никитична спешила уложить братца – и он тотчас же захрапел. Сбившись в уголок женщины втихомолку рассуждали о намерении гостя остаться у них на житье. Наталья Никитична выражала поэтому случаю совершенное удовольствие, Катерина не знала, радоваться ей или огорчаться, и вопросительно поглядывала на мать, а Прасковья Федоровна рассуждала таким образом:

– Коли Харлампий Никитич при своем чине да будет содержать себя поумереннее, пойдет в дворянскую компанию и получит должность – ну, так само собой, счастлив Никанор Александрыч… лестно ему будет и перед господами, знакомыми на этакого дядю показать… Через него и Никанору Александрычу в господах прием совсем другой будет… А коли, да избави Бог и не к осуждению будь сказано Харлампия Никитича, коли он да все этак будет зашибаться хмелем, ну так, мать моя, радости вам будет не много… Вот помяните мое слово…

– Полно, Федоровна, ведь это так, чай, только с дороги да с радости, что на свою родную землю ступил… Неужто уж так-таки и станет каженный день курить… – возражала Наталья Никитична. Ведь тоже он в службе был, до больших чинов дошел, а этакого бы и в службе держать не стали: давно бы выгнали…

– Ну, не знаю… А бывает, мать моя, всяко бывает… Известно, дай Бог, дай Бог…

XI

XI

Проспавшись, Харлампий Никитич не изменил своего намерения поселиться у Никанора; но, не желая обидеть брата, сказал ему, что он будет жить в обеих семьях, чтобы никому не было завидно, и обещал Никешку покорить отцу. Александр Никитич сначала было оскорбился тем, что брат приравнял его к сыну, который у него находится под гневом, и к бабам, с которыми он ссорился, но, не зная еще материальных средств брата, сомневался – не следует ли ему радоваться, что он надумал избавить его от себя. Одного только боялся старик, как бы приезжий брат не потребовал формального раздела земли; но предполагал наверно, что семья Никеши имеет эту цель, будет ухаживать за гостем и подбивать его на это. Семейная вражда вследствие этого обстоятельства готова была разгореться еще сильнее; но Александр Никитич затаил до времени свой гнев.