Между прочим он надумал заехать к Карееву, который считался в уезде за очень умного человека и которого вследствие этого Рыбинскому хотелось привлечь на свою сторону. Он застал у него Тарханова, который уже начал приводить в действие свое весьма выгодное коммерческое предприятие: что-то такое покупал, что-то продавал, что-то строил и беспрестанно брал у Кареева деньги, обольщал огромными барышами в будущем. Всеотрицающий, но тем не менее суетный и мелочно-самолюбивый Аркадий Николаич внутренне был очень доволен приездом предводителя, который до сих пор еще не бывал у него, хотя наружно, разумеется, старался сохранить совершенное спокойствие и даже равнодушие к такой неожиданной чести. Поговоривши о том о сем, отчасти и поспоривши, Рыбинский вдруг спросил Кареева:

– Скажите, пожалуйста: вы здесь единственный человек развитый и современный… как вы понимаете Паленова?… Вы к нему, кажется, очень близки и коротко с ним знакомы… Я здесь слышу о нем весьма различные мнения; но большинство считает его человеком большого ума и громадной учености… как вы?

– Вы хотите моего откровенного мнения?

– Разумеется.

– По-моему, это пошлейший дурак, набравшийся книжных фраз, которых он не в силах пережевать, и выставляющий их напоказ кстати и некстати… Я не могу себе представить человека смешнее того, который в состоянии со вниманием слушать болтовню Паленова… к этому может быть способен разве какой-нибудь идиот, Осташков… Вот в его глазах, я полагаю, Паленов просто мудрец.

– Недаром они так сошлись, – сказал Рыбинский со смехом. – Я сам, признаюсь, никогда не был о Паленове высокого мнения, но и никак не ожидал, что он такой мелкий и пустой человек, как это недавно обнаружилось… Конечно, об этом не стоило бы и говорить, если б это не было кстати… Представьте, он занимается писанием доносов… этим благородным путем он надеется заслужить расположение и милости предержащих властей… И на кого, как вы думаете, пишет он доносы и кому их подает?… Ведь этому поверить трудно; на меня, своего предводителя, он пишет доносы губернатору.

– Ах скотина!.. – сказал Тарханов.

– Дурак!.. – произнес Кареев.

– Но вы понимаете всю гадость и низость этого поступка… Ведь этим он унижает все дворянское сословие… Ведь он поднимает руку на интересы, на достоинство того сословия, к которому сам принадлежит.

– Ну, это-то, по моему мнению, еще беда не большая, если бы он только унижал свое сословие… Это, пожалуй, было бы даже недурно…

– Как, что вы такое говорите? – спросил с удивлением Рыбинский.

– Я высказываю только свое искреннее убеждение, с которым вы, конечно, не согласитесь… Я нисколько не симпатизирую никаким сословным преимуществам и бываю всегда очень доволен, когда их несколько унижают… Но тут, в поступке Паленова, есть кое-кто похуже унижения своего сословия… Это унижение своего личного человеческого достоинства. Вот что меня возмущает…