Среди этих размышлений к нему явилась Афанасья с письмом Кострицкой.

«Вот еще расчет на вечную верность, на рабскую неизменность чувств», – думал он, читая письмо Юлии Васильевны. Ведь это удивительно… эти женщины… Самой опротивел муж через год после свадьбы, а от меня ожидает вечной любви… А какая к черту любовь… просто скуки ради… Нет никого поинтереснее меня, вот и я хорош до времени… Нет, черт вас дери… С этой любовью оскандализируешься так, что сделаешься посмешищем всей губернии…

Рыбинский опять стал перечитывать письмо Юлии Васильевны.

«Я старалась всем внушить, что она сумасшедшая: может быть, этим удастся оправдаться и объяснить дело», – читал Рыбинский.

«Ну это, по крайней мере, умно…» – думал он. Хорошо бы ее и в сумасшедший дом посадить, да теперь опасно: пожалуй, придерутся… И вдруг светлая мысль осенила его голову. Он приказал опять позвать к себе Парашу и остался с нею наедине.

– Послушай, Парасковья, – сказал он ей. – Ты любишь своих детей… тебе жалко их?…

– Что вы спрашиваете, Павел Петрович: разве я не мать?… Мне нельзя сказать, что они не мои дети… как вы говорите.

– А вот к чему я говорю… я тебя не люблю и любить не могу… Но детей мне твоих жалко… они пропадут, погибнут без тебя… По-настоящему, за твою вину тебя следовало бы сослать на поселение… Но я не хочу губить тебя и особенно твоих детей… Если ты любишь их, ты должна ехать сейчас же опять в деревню и выйти там замуж… Если же ты не согласна, то я тебя посажу в сумасшедший дом, потому что ты сумасшедшая: бегаешь от детей, бросаешься на женщин… врешь, сама не знаешь что, чему нет никаких доказательств… Выбирай же любое: или замуж, или в сумасшедший дом?

– Мне теперь все равно… куда угодно… Только детей отдайте…

– Тебе и отдадут детей, если ты выйдешь замуж… А сумасшедшей не позволят держать при себе детей… Ты пойми… Я могу все с тобой сделать… Но я не хочу тебя губить… для детей… Ты уже отмстила мне за себя… побереги же детей…

– Отпустите меня к детям…

– И ты не убежишь опять?

– Нет…

– И будешь жить с мужем?

– Буду…

С этим словом Параша громко зарыдала, бросилась к ногам Рыбинского и прильнула к ним, покрывая поцелуями. Что-то такое особенное, не бывалое: не то раскаяние, не то сострадание прокралось в сердце Рыбинского.

– Ну, перестань… Дело кончено… Любви не воротить… Я сам, может быть, уеду отсюда в Петербург… А я тебе вот что скажу… Если ты выйдешь замуж и проживешь с мужем год хорошо и как следует жене… не станешь дурачиться и выбросишь все из головы, даю тебе честное, благородное слово, что я тебя выпущу на волю со всем семейством… Ну, поди же с Богом… Ну, ну, прощай…